Ю.Л. Троицкий (Москва)

 

Историческая компаративистика: эпистемология и наррация

 

Историческая компаративистика необходимо включает в себя три составляющих линии: объект и предмет компаративных штудий (явления, которые сопоставляются), компаративную эпистемологию (метод и аналитические процедуры) и компаративное описание.

Предмет компаративистских исследований не может быть результатом произвольного выбора тех или иных явлений: необходимы критерии отбора, составляющие принцип достаточного основания. Здесь имеет смысл обратиться к такой «продвинутой» области гуманитарного познания, как сравнительно-историческое языкознание, накопившее огромный опыт в подобных исследованиях. По свидетельству В.Н. Топорова, «одним из основных (хотя обычно и неформулируемых) постулатов сравнительно-исторического языкознания является необходимость проверки лингвистического материала на возможность применения операции сравнения, иначе говоря, необходимость доказательства принадлежности этого материала к родственным языкам» [Топоров 1990, 486].

Разумеется, этот предварительный отбор артефактов уже неминуемо обусловлен исходными зачастую неосознаваемыми принципами.

Адекватной эпистемологической экспликацией такого отбора можно считать гипотезу. Другими словами, компаративистское исследование нельзя начинать без такого предпосылочного знания, которое обосновало бы выбор объектов и границы предметно-проблемного поля. Корректный способ представления гипотезы – предположительная модальность, например, сослагательное наклонение.

Наиболее продвинутым компаративным направлением в историографии можно считать «имперские сравнительные штудии». В редакционной статье журнала «Ab imperia», открывающей цикл компаративных исследований, читаем: «…эпистемологическая специфика “сравнения” не сводится к вопросу о том, кто сравнивает и с чем. Сам объект сравнения, воспринимаемый многими компаративистами как самоочевидная данность, обусловлен фундаментальной ситуацией сравнения: “самодержавие” кажется однозначным определением политического режима только при эксплицитном или имплицитном противопоставлении “республике”, а “империя” – “национальному государству” <….> именно из этого обстоятельства вытекает специфическое понимание “имперскости” в рамках Новой имперской истории, когда “империя” рассматривается в роли идеальной модели, противоположной идеальной же модели “нации”: в промежутке, очерченном этими двумя полюсами, по сравнению с ними (ближе или дальше к одному или другому), и располагаются реальные исторические политические системы. Таким образом, объект не может существовать вне постоянного сравнения и противопоставления другим, что создает дополнительное напряжение, поскольку постоянно сохраняется угроза изменения статуса объекта и даже его границ в зависимости от изменчивого сравнительного контекста» [Ab Imperio 2007].

 Но «дополнительное напряжение» создается и фактом многозначности тех наименований и дефиниций, которые используются в историко-компаративных исследованиях. Риски, проистекающие из нежесткости исторического номинативного дискурса, могут вести к неточности и даже подмене понятий. По мнению литературоведа И. Шайтанова: «Семантическая история терминов чревата теми же сюрпризами, что и история слов: означающее порой теряет из виду свой объект или, напротив, означаемое приобретает новое имя, не сохранив памяти о прежнем. В этом втором случае мы начинаем писать историю явления как будто с чистого листа, не соотнося ее с предыдущим этапом, прошедшим под другим именем» [Шайтанов 2005, 76]. Это означает, что одним из условий компаративных штудий можно считать предварительное составление тезауруса понятий и определений, которые используются в данном исследовании.

 Эпистемологический статус компаративистики колеблется у разных исследователей от аналитического приема до методологии. Иногда компаративистика объявляется «сравнительной методологией», чему пример возникновение «философской компаративистики», ставшей методологической базой сравнительных исследований. Обычно выделяют два направления: первое – «горизонтальное» (культурно-географическое). Основополагающим тезисом этого направления стали слова М. Бубера о необходимости диалога культур Востока и Запада. Задача этого направления, по мнению методологов, состоит в прояснении основных концептов «Восток», «Запад», «Север», «Юг» как культурных феноменов, осознание их уникальности и поиск путей возможного диалога. Второе направление – «вертикальное» (историко-философское). Задача этого направления – проследить эволюцию формирования сравнительного метода в истории философии, а также выявить структуру сравнительной операции и дать анализ проблемы сравнимости философии Востока и Запада [Охотников 2010].

Именно в области компаративистики обнаруживается известная эпистемологическая дилемма «вчитывания» и (или) «вычитывания» значений из того или иного предмета изучения. На мой взгляд, необходим баланс предметной и инструментальной линий в том смысле, что усиление (изощрение) инструмента (например, усложнение языка описания) может привести к «приборным помехам» и исказить полученный результат. Точно так же, как ослабление рефлексии при отборе и «подготовке» проблемно-предметного поля окажет «возмущающее воздействие» на процесс изучения и описания.

Можно, вслед за Б. Гройсом, говорить об «эпистемологической подозрительности», которая особенно нужна при компаративном исследовании. Было бы не лишним, с моей точки зрения, появление специальной рубрики в компаративистском исследовании, посвященной эпистемологическим операциям и рассмотрению возможных рисков при выборе теоретического основания.

Интуитивным истоком начальной отечественной компаративистики можно считать наблюдение Карамзина о том, что «грубый ум ищет в различном общее, а тонкий – в общем – различное». Здесь подмечена врожденная особенность человеческой оптики акцентировать совпадение, но не различие наблюдаемых объектов. Сравнение как отождествление в логическом своем пределе приводит к симметрии, тождеству, тавтологии.

Что касается эпистемологии компаративного исследования, можно, на мой взгляд, выделить три основных уровня или языка:

1. «Наивная» (имплицитная) компаративистика, которая наиболее полно манифестируется в текстах иностранцев о чужих землях, когда описание наблюдаемой культуры осуществляется с помощью кодов собственной культурной среды.

C целью анализа компаративистского письма представляется удобным рассмотреть такие исторические тексты, которые интенционально являются компаративистскими: записки иностранцев о другой стране, письма и дневники путешественников, паломников, дипломатов, травелоги.

 Подобные тексты можно назвать компаративистским «наивом», хотя бы потому, что сциентистская составляющая не является в них доминирующей, если вообще присутствует. Разумеется, в Новое и Новейшее время подобные нарративы уже не столь наивны, и возможны разнообразные случаи авторской игры в «наив» и стилизаций.

Для точки зрения иностранца характерен дифференциал несовпадения культурных кодов, и, как следствие, ошибки в прагматической линии их повествований. Нарративы иностранцев позволяют носителю описываемой культуры остраниться и тем самым по-иному увидеть собственную культурную ситуацию.

 Непонимание прагматики чужой культуры приводит к порождению в описаниях иностранцев фиктивной событийности, которая совсем не присуща описываемой культуре. Подобная «текстовая событийность» превращает повествования иностранцев, пишущих, например, о России, в сложноустроенный компаративистский дискурс [Лотман 1993]. Поскольку компаративистская оптика иностранца «вмонтирована» в самое сознание, полнее всего она явлена именно в его дискурсивных формах. Афанасий Никитин в своем «Хожении» описывает социальную стратификацию средневековой Индии с помощью номинаций русской социальной действительности.

Господствующей риторической стратегией текстов «наивной компаративистики», на наш взгляд, является метафорическая стратегия, представляющая перевод «одной культуры на язык другой».

Что касается дискурсивной стороны записок иностранцев о чужих землях, то это, как правило, нарративы по преимуществу, но с вкраплением компаратива. Компаратив – вид текстовой стратегии, обслуживающий обобщающие высказывания [Максимова 2004]. Можно утверждать, что нарратив тяготеет к описанию событийных исторических феноменов, а компаратив – процессуальных [Тюпа 2011].

При этом метафорическая стратегия проявляется не в том, что тексты иностранцев полны метафор, но в том, что стратегия текстопорождения сама метафороподобна, то есть соединяет в одном повествовании оппозиционные элементы «свой-чужой» в новые дескриптивные речевые формы тема-рематического типа.

Можно предположить, что сознание иностранца метафорично в том смысле, что «склеиваются» не вербальные экспликации и стоящие за ними ментальные структуры, а образные (знаниевые) впечатления, с одной стороны, и ментальные имплицитные фреймы, составляющие ядро личности, с другой. Столкновение этих двух феноменов порождает метафороподобные суждения: если базовым механизмом сопоставления является оппозиция «свое-чужое» с ценностным маркированием «своего» или, напротив, «чужого», то в результате появляется ослабленное метафорическое высказывание. Если основой является равноправие сопоставляемых явлений, в этом случае есть шансы появления полноценной конструктивной метафоры. Причина этого – оппозиция содержательного противопоставления оценочному (ценностному) высказыванию. Характер этого соотношения может быть измерителем степени продуктивности смыслопорождения, характерного для точки зрения иностранца.

Вероятно, эволюция метафорической дискурсии имеет высшим проявлением метаболу, соединяющую разнообразные экспликативные явления в сложный ансамбль различных, но и сплоченных единств [Тюпа 2010].

Риски языка наивной компаративистики состоят, например, в буквальном понимании иностранцем некоторых «непрямых» выражений, особенно идиоматических. Неточность или неполнота перевода «с культуры на культуру», а также аксеологические акценты приводят к фактическим искажениям и ценностным аберрациям: своя культура, зачастую, выступает как «правильная», наблюдаемая – как отклонение и более низкая в развитии.

 

2. Иной язык – сравнительные исследования, в основе которых заложен принцип «общее/особенное» (инвариант/трансформации). В рамках этого языка ставится задача реконструировать инвариант сопоставляемых объектов и описать веер несовпадений.

Когда В.Н. Топоров сравнивает два дневника: дневник Андрея Тургенева и японский дневник Исикава Токубоку, то такое сопоставление предполагает выделение некоего общего субстрата, характерного для личного дневника вообще, независимо от временной и культурной дистанции [Топоров 1989].

Эта компаративная стратегия предполагает, согласно В.Н. Топорову, «…сопоставление их (дневников) в целом (как двух целостных образований), а затем и сравнение элементов этих “целых” в соответствии с многими и разными критериями» [Топоров 1989, 79].

Риски, возможные при компаративных изысканиях этого типа, заключаются в том, что в качестве образца может быть взят один из сопоставляемых вариантов, что недопустимо как факт выведения метаязыка из одного из объектов описания.

По словам Ю. Лотмана, если описывать, например, историю русской литературы от Пушкина до Достоевского в терминах поэтики Ф.М. Достоевского, то независимо от субъективных установок автора подобной истории мы получим четкое векторное описание, согласно которому Пушкин окажется слабым предтечей автора «Преступления и наказания», а вот сам Федор Михайлович возглавит рейтинг отечественных писателей. Ибо принятый язык описания полнее всего манифестируется именно в произведениях Достоевского.

 

3. Третий возможный язык – когда в качестве эпистемологического основания выбирается та или иная теоретическая модель. Историю человеческого общества можно описать через марксистскую формационную модель, через цивилизационные модели или ту или иную модель ментальных структур. Это зрелый метаязык, позволяющий достичь, в рамках избранной теоретической модели, целостной исторической картины. Другое дело, какова окажется цена этой целостности, так же как уровень имманентной противоречивости.

По мнению В.И. Тюпы, «наличие сравнительного рассмотрения отдельных фактов в историческом исследовании еще не свидетельствует о «компаративности» его методологии. Компаративистика в концептуальном значении этого слова представляет собой особую стратегию гуманитарного научного познания» [Тюпа 2005, 5–6].

Риски таких описаний могут заключаться в отрыве теоретической модели от эмпирического материала, что зачастую приводит к искажению этого материала в угоду избранному метаязыку. Я думаю, что способом минимазации этого риска может стать изменение статуса теоретической модели – не императивная посылка, но гипотетическое предположение.

Следует заметить, что современная постклассическая гуманитарная наука весьма осторожна с жесткими модальностями. Предпочтительно сослагательное наклонение. Самыми плодотворными оказываются модели «среднего уровня», как они характеризуются в науковедении. А самый эффективный исследовательский вектор – челночное движение от эмпирического материала к модельному уровню (рефлексивная обработка данных с помощью теоретического инструментария) и обратное движение к эмпирическому материалу, который, как известно, всегда богаче теоретических построений.

Отказ от жестких детерминистских установок благотворно влияет на эпистемологический климат исследования: появляется возможность альтернативных объяснительных схем, имеющих свое выражение, например, в концепции «семантики возможных миров» (см., например: [Руднев 2001]). Ограничителем пространства эпистемологической свободы мог бы стать эпистемологический анархизм в духе Пола Фейерабенда.

Понятие эпистемы, введенное М. Фуко, означает «структуру прежде всех других структур», некое «познавательное поле», которое определяет коды той или иной «дискурсивной формации».

Продуктивность этого понятия была продемонстрирована М. Фуко на примере основных культурных эпох от античности до ХХ в., и специально – на материале последних пяти столетий, благодаря универсальности эпистем, пронизывающих различные познавательные области – экономику, естественную историю, язык.

Вадим Руднев предложил в качестве эпистемы культуры ХХ в. наличие двух противоположных систем: редукционизм («культурная логаэдизация») и «культурная верлибризация» – представление «старой системы как одного среза новой системы». Эти линии В. Руднев прослеживает на примере поэзии, музыки, живописи, языкознания, физики.

Особенностью эпистем является то, что они чаще всего эксплицируются в виде метафор или бинарных оппозиций.

В статье «Две великие метафоры» Х. Ортега-и-Гассет пишет, что универсальное отношение между субъектом и объектом, сознанием и предметом можно постичь, только уподобив его какому-то иному отношению. Такое уподобление неизбежно влечет появление метафоры, благодаря которой мы представляем себе работу сознания. Испанский философ считал, что всего лишь две основные метафоры веками направляли понимание. Для древней философии это был образ покрытой воском дощечки, на которой воспринимаемые объекты оставляют свои отпечатки. В Новое время «на смену метафоре печати и восковой дощечки приходит метафора сосуда и его содержимого. Объекты не попадают в сознание извне, они содержатся в нем самом; это – идеи» [Ортега-и-Гассет 1990, 79].

 Критику понимания сознания как сосуда, в котором «перевариваются» ощущения, впечатления и рождаются образы предметов, предпринимали многие философы: Джемс и Бергсон, Гуссерль и Мерло-Понти, Витгенштейн и Райл, если назвать только самых известных. Даже Поппер, казалось бы, достаточно далекий от этой тематики, обстоятельно раскритиковал такую теорию сознания (и основанную на ней эпистемологию), назвав ее «бадейной» и противопоставив ей концепцию, основанную на метафоре луча света, прожектора.

Пример историографии эпистемы «Архитектура как застывшая музыка» показывает невозможность жесткой определенности эпистемологической формулы и превращает пространство попыток в «ПРОБНОЕ пространство», в котором генерируются потенциальные символы и концепты. Если частотность тех или иных сближений достигает необходимой концентрации – рождается ЭПИСТЕМА, определяющая познавательную оптику.

Вероятностный характер складывания будущих эпистем не бесконечен: конец ХХ в. внес некоторые изменения: победа агональной коммуникации и господство эпистемы «РЕЙТИНГ» привели к тому, что стихийность случайного сменилась детерминизмом властных отношений.

Медитативная специфика языка, быть может, состоит и в том, что одна из его задач – номинативная функция. Язык актуализирует из своих глубин слова, которые станут именами собственными. В номинативе есть, вероятно, некоторое имманентное противоречие – с одной стороны, называние всегда акт перформативный и потому – властный, жесткий и однозначный. С другой, в этих словах всегда есть нечто большее, чем то, что они называют: коннотативный шлейф сопровождает их и после перформативного «склеивания».

Вот почему мена имени, как правило, акт болезненный, но и позволяющий проникнуть в сущность вещи и явления, меняющий их статус иногда кардинальным образом.

Опасность номинатива – в легкости узнавания, в иллюзии понятности и завершенности. Можно вспомнить об уроке Евгения Рейна молодому Иосифу Бродскому – «в стихе должно быть как можно меньше прилагательных и глаголов». В этом, вероятно, скрывается врожденная опасность «высокой болезни» – называние, в общем-то, функция Создателя. И каждый раз Поэт посягает на эту работу. Можно вспомнить письмо Пастернака, считавшего, что своим романом он «все назвал, всему дал имя».

 Однако не меньшую моделирующую роль играет и модальность. Кажется, что сослагательное наклонение все более уступает место императиву.

 

Проблема компаративного описания состоит в том, что полем эпистемологических опытов оказывается компаративистский текст, который не является «прозрачным стеклом» и имеет собственное «тело», которое всегда значит больше, чем прямые значения авторского интенционала. Вот почему анализ компаративистских текстов позволяет не только реконструировать теоретические посылки автора в случае, если прояснится структура и характер самого описания, но и определить семантическую потенцию собственно текста [Мегилл 2007; особенно раздел: «Обладает ли нарратив собственной познавательной ценностью?», 170–187].

Представляется, что основной семантической единицей сравнительного исторического описания является историческая параллель. Сравнение событий, биографий, исторических процессов принадлежит, конечно, к фундаментальным эвристическим процедурам, так как приводит к порождению новых смыслов, которых не было в сопоставляемых феноменах в отдельности. Приращение смысла происходит, вероятно, потому что, благодаря сопоставлению, возникает новый контекст понимания за счет коннотативного шлейфа, который несут сравниваемые события и явления.

Историческая параллель как компаративистская единица находит свое адекватное воплощение в такой текстовой фигуре как метафора. Метафора оказывается идеальным способом схватывания сущности общего в различном и различного в общем.

Компаративистский дискурс, таким образом, соединяет референтные феномены (то, что сравнивается) с семантическими явлениями письма (риторическими фигурами) и репрезентируется в особом типе текста, который можно обозначить как компаратив.

Компаратив сочетает нарративные отрезки с генерализирующими описаниями, стремящимися к метафорическому типу семантической организации.

Сравнительно недавно лингвист Н.В. Максимова предложила понятие ментатив для обозначения теоретических высказываний, например, философских [Кузнецов, Максимова 2007]. При этом оказывается, что ментатив является противоположностью нарратива, а компаратив – разновидность ментатива. Интересно заметить, что наиболее адекватно ментатив эксплицируется в сослагательном наклонении.

Можно предположить, что ментативный дискурс в будущем станет основным способом не только компаративного повествования, но и исторического в целом, сочетаясь (противопоставляя себя) анекдотической (казусной) коммуникативной стратегии историописания.

Актуальной становится разработка компаративного источниковедения, компаративистской историографии, так же как компаративной эпистемологии.

 

Литература

Кузнецов И.В., Максимова Н.В.

2007 – Текст в становлении: оппозиция «нарратив – ментатив» // Критика и семиотика. Вып. 11. Новосибирск; М., 2007. С. 54–67.

Лотман Ю.М.

1993 – К вопросу об источниковедческом значении высказываний иностранцев о России // Лотман Ю.М. Избранные статьи. Т. 3. Таллинн, 1993. С. 138–144.

Максимова Н.В.

2004 – Чужая речь как коммуникативная стратегия. М., 2004.

Мегилл А.

2007 – Историческая эпистемология. М., 2007.

Ортега-и-Гассет Х.

1990 – Две великие метафоры / Пер. с исп. Н.Д. Арутюновой // Теория метафоры. М., 1990. С. 68–81.

Охотников О.В.

2010 – Компаративистика // Национальная философская энциклопедия. URL: http://terme.ru/dictionary/183/word (дата обращения 21.08.2010).

Руднев В.

2001 – Семантика возможных миров // Энциклопедический словарь культуры ХХ века. М., 2001. С. 390–392.

Топоров В.Н.

1989 – Два дневника (Андрей Тургенев и Исакава Такубоку) // Восток-Запад. М., 1989. С. 78–99.

1990 – Сравнительно-историческое языкознание // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990. С. 486–490.

Тюпа В.И.

2005 – Ментальные основания культурных кризисов // Дискурс. 2005. № 12–13.

2010 – Метаболический дискурс Тейяра де Шардена // Тюпа В.И. Дискурсные формации. М.: Языки славянской культуры, 2010 (в печати).

2011 – Междисциплинарные эвристические возможности современной компаративистики // Нарратология и компаративистика. М.: РГГУ, 2011 (в печати).

Шайтанов И.О.

2005 – Триада современной компаративистики: глобализация – интертекст – диалог культур // Вопросы литературы. 2005. № 6.

Ab Imperio 

2007 – [От редакции]. Мнимая очевидность и очевидная неизбежность сравнения: сравнительное знание в имперской ситуации // Ab Imperio. 2007. № 4.



© Троицкий Ю.Л., 2011.