В. Ш. Кривонос (Самара)

ПОВЕСТВОВАНИЕ И ВРЕМЯ
(на материале «Мертвых душ» Гоголя)

 

Аннотация: Теоретическая проблема «повествование и время» рассматривается в статье на материале «Мертвых душ» Гоголя. Анализируются функция и семантика времени в поэме в аспекте ее нарративной организации.

Ключевые слова:  повествование; время; нарративная организация; Гоголь.

 

Парадоксальный характер датировок времени и временных сигналов в «Мертвых душах» не остался незамеченным исследователями: «Действие поэмы происходит в неизвестное время года, по всему видно, что летом, но этому противоречат шубы на больших медведях у Чичикова и Манилова и овчинные тулупы у мужиков. Проснувшись у Коробочки в десять часов, Чичиков еще до полудня – уже в дороге» [Гиппиус 1994, 117]. Странные метаморфозы и алогичные деформации изображенного Гоголем времени делают невозможной его правдоподобную конкретизацию и усиливают «неопределенность», так что время года действительно «неизвестно»: «некоторое время года» [Белый 1996, 97]. <Здесь и далее курсив в цитатах принадлежит цитируемым авторам>. И на дорогу затрачено неопределенное время: «некоторое время» [Белый 1996, 98]. Выразительные примеры «сезонной путаницы» [Мильдон 1989, 80] дают повод говорить даже об отсутствии времени в поэме; гоголевская специфика заключается, однако, в том, что и в случае изображенного времени дело вовсе не идет о какой-либо мотивировке правдоподобия, вообще крайне редкой у Гоголя [Чижевский 1995, 227]. <Ср.: «В “Риме” время не совпадает с календарным, а рассказчик, как часто бывает у Гоголя, задает временные координаты с единственной целью – создать иллюзию документальности» [Джулиани 2009, 340]>. Не нуждается в подобной мотивировке, когда одежда того или иного героя выглядит явно не по сезону, и эта «несогласованность во времени»: «Гоголь мыслит подробности – бытовые, исторические, временные и т. д. – не как фон, а как часть образа» [Манн 1996, 250]. <Ср.: [Манн 2007, 449]>.

В контексте, образуемом той или иной сюжетной или повествовательной ситуацией, присущие подробностям временные значения мерцают и колеблются. Ср.: «Чаще же всего заметно было потемневших двухглавых государственных орлов, которые теперь уже заменены лаконическою надписью: “Питейный дом”» [Гоголь 1951, 11]. <Далее цитаты приводятся в тексте по этому изданию с указанием тома римскими и страниц арабскими цифрами>. Комментаторами установлено, когда впервые появились и с какого примерно года исчезли с вывесок двуглавые орлы [Беспрозванный, Пермяков 2005, 198]. Они же отметили «художественную релятивность всех датировок» [там же, 189], встречающихся в «Мертвых душах». Вывески с двуглавыми орлами Чичиков замечает, когда он «отправился посмотреть город» [VI, 11]. Наречие «теперь» выражает настоящее время повествователя, когда орлов уже заменили; он хоть и следует всюду за героем, но дистанцирует свою позицию во времени от предмета изображения. Между тем и время героя, и время повествователя, будучи для них настоящим, характеризуется отсутствием «точной временной определенности» [Беспрозванный, Пермяков 2005, 190]. Что для героя настоящее, то для повествователя прошлое, однако описывает он это прошлое так, как будто все происходит в его настоящем, которое в смысле хронологии оказывается таким же неопределенным, как и настоящее героя; наречие «теперь» эту неопределенность (при кажущейся определенности) как раз и манифестирует. Как и в других случаях, связанных с фигурой фикции в «Мертвых душах», и здесь определение не определяет. Ср.: [Белый 1996, 94].

 Вот повествователь рассуждает, как бы ему назвать своих персонажей, чтобы не вызвать негативной реакции в обществе: «Теперь у нас все чины и сословия так раздражены, что всё, что ни есть в печатной книге, уже кажется им личностью: таково уж, видно, расположенье в воздухе» [VI, 179]. Для изображения происходящего (действия, отнесенного к прошлому: поездки одной дамы к другой), потребовавшего специального примечания, повествователь использует глаголы в прошедшем времени: «выпорхнула», «вспорхнула», «захлопнул», «везла», «видела», «остановилась» [VI, 178] и т. п. Фиксируя конкретные приметы данного момента, затрагивающего условия повествования, наречие «теперь» обозначает настоящее повествователя, но настоящее не по отношению к внетекстовой действительности, а по отношению к процессу повествования, когда возникает необходимость придумать персонажам имя. Таково временнóе значение наречия «теперь» в речевом контексте повествователя – в рамках вымышленной ситуации повествования, создающей иллюзию ее локализации в реальной жизни.

Иллюзии подобного типа возникают как в мире повествования, так и в мире персонажей, порождаемые созданными их говорением сюжетными ситуациями, что позволяет уяснить и специфику рассматриваемых повествовательных ситуаций. Предположение чиновников, «не есть ли Чичиков переодетый Наполеон», выпущенный англичанами, основано на домысле, пересказанном повествователем: «И вот теперь они, может быть, и выпустили его с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе не Чичиков» [VI, 205–206]. Это «теперь», дважды повторенное, что только усиливает проблематичность высказанного персонажами предположения, соответствует времени пребывания Чичикова в городе NN, т. е. настоящему времени описываемых событий. Временнáя точка зрения повествователя определяется тем, «откуда воспринимается то, что показано в рассказе» [Рикёр 2000, 106]. Повествователь видит и наблюдает происходящее из своего времени, времени повествования, передвигаясь по нему, как по пространству, и переключаясь из своего настоящего не в настоящее внетекстовой действительности, а в настоящее персонажей, в тот вымышленный мир, где они живут – живут сейчас.

Ср. далее: «Впрочем, нужно помнить, что всё это происходило вскоре после достославного изгнания французов. В это время все наши помещики, чиновники, купцы, сидельцы и всякий грамотный и даже неграмотный народ сделались, по крайне мере, на целые восемь лет заклятыми политиками» [VI, 206]. Вскоре (в скором времени) растягивается в речи повествователя на целых восемь лет, так что временнáя длительность оборачивается временнóй неопределенностью; точно датировать происходящее невозможно, но не только потому, что датировки в «Мертвых душах» «лишены хронологического значения» [Беспрозванный, Пермяков 2005, 192]. Временнáя структура поэмы строится как парадоксальное пересечение времен – не реально-исторического и виртуального, но времени изображаемых событий и времени повествования. <Или, согласно другой терминологии, времени рассказываемой истории (последовательность, продолжительность и направленность потока событий) и времени рассказывания, которое определяется нарративной манерой и нарративной интригой [Doleźel 1973, 92]>. В контексте мира персонажей и в контексте речи повествователя все даты и временные сигналы наделяются значением не хронологическим, а сюжетным и нарративным, маркируя таким образом вымышленный характер изображаемого, для повествователя куда более реального, чем реальная жизнь. <Ср. с таким «сильным способом маркировать вымысел», как «появление вымышленного персонажа» [Рикёр 2000, 73]>.

Описываемые в «Мертвых душах» картины прошлого, отнесенные к прошлому повествователем, но характеризующие настоящее персонажей, локализуются во времени как некий нарративный факт, выражающий отношения следования и длительности, но также парадоксальной одновременности происходящего и рассказываемого. Ср.: «Ни в коридорах, ни в комнатах взор их не был поражен чистотою. Тогда еще не заботились о ней; и то, что было грязно, так и оставалось грязным, не принимая привлекательной наружности» [VI, 141]. Или: «Многие были не без образования: председатель палаты знал наизусть “Людмилу” Жуковского, которая еще была тогда непростывшею новостию…» [VI, 156]. Наречие «тогда», подобно наречию «теперь», наделяется функцией временнóго маркера. Время, однако, точно не датируется (притом, что создается иллюзия хронологической локализации изображаемого): «тогда» обозначает некий момент в прошлом, не совпадающий со временем повествования, т. е. не сейчас; описывая мир персонажей и очерчивая временные параметры происходящего, повествователь избегает временнóго буквализма и фиксирует непрерывность и направление времени, текущего – в зависимости от точки зрения – в ту или в другую сторону («теперь» → «тогда»; «тогда» → «теперь»).

Наречия времени используются Гоголем как нарративные формулы – своего рода временные клише, позволяющие ориентироваться в потоке времени. Ср. также: «…особливо в нынешнее время, когда и на Руси начинают уже выводиться богатыри» [VI, 17]; «…письмо было написано в духе тогдашнего времени» [VI, 160]. И «нынешнее время», и «тогдашнее время» – такие же клише, с помощью которых не только отмеряется тот или иной условный отрезок одномерного времени, но и создается система прямых и обратных связей между временем повествования и временем изображаемых событий, являющихся «звеном некоторой более значительной длительности» [Тюпа 2006, 303].

Если роль у Гоголя таких «неопределенных категорий», как ‘несколько’, ‘нечто’, в ‘некотором роде’, состоит в том, что они измеряют «какую-то мнимую реальность» [Бочаров 1976, 429], то отмеченные временные клише измеряют неопределенную длительность происходящего, связанную со стилистической негацией, которая оборачивается негацией нарративной, также подчиненной принципу «“не то”» [Миронюк 1998, 142]. Все эти клише, отливающиеся в нарративные формулы, потому принимают форму парадокса, что, отрицая общеизвестное и общепринятое, разбивают соответствующие ожидания (будто указания времени непременно обладают строгой определенностью) и обнажают их иллюзорность [ср.: Шмид 2001, 11–14]. Это оказывается важно для понимания не только временнóй структуры поэмы и хода здесь времени, но и семантики сюжета, вообще смысла происходящего.

Предлагая Манилову купить у него «мертвых, которые, впрочем, числились бы по ревизии, как живые», Чичиков приобретает не просто умерших крестьян, но и время, которое овеществляется в купчей: «Итак, я бы желал знать, можете ли вы мне таковых, не живых в действительности, но живых относительно законной формы, передать, уступить, или как вам заблагорассудится лучше?» [VI, 34]. Коробочке, испугавшейся было, что мертвых он хочет «откапывать из земли», Чичиков объясняет, «что перевод или покупка будет значиться только на бумаге и души будут прописаны как бы живые» [VI, 51]. А в разговоре с Собакевичем он «никак не назвал души умершими, а только несуществующими» [VI, 101]. Несуществующим оказывается и то время, когда души были действительно живыми, а не живыми условно-предположительно. Парадокс, который содержит в себе предложение Чичикова, основан на разрушении презумпции необратимости времени <ср.: «…парадокс есть разрушение презумпции» [Успенский В. А. 1982, 159]>. Крестьяне умерли, но числятся живыми до следующей переписи; возможность приобрести их как живых отменяет сам факт смерти, так что и событие смерти, которое будто бы не произошло, утрачивает временные параметры: прошлое упраздняется, а время начинает течь в обратном направлении и становится, как и умершие крестьяне, иллюзорной собственностью Чичикова.

Чичиков получает возможность распоряжаться не только мертвыми душами, но и прошедшим и навсегда исчезнувшим временем, распоряжаться не в буквальном, но в фигуральном смысле; между тем самый характер предприятия позволяет манипулировать временем, превращая его в фикцию, не только на бумаге. Чичиков говорит председателю палаты, что, накупив крестьян, он «стал наконец твердою стопою на прочное основание, а не на какую-нибудь вольнодумную химеру юности», хотя стопа его покоится как раз на самой настоящей химере, что он, разумеется, понимает, почему «даже не взглянул на Собакевича и Манилова, из боязни встретить что-нибудь на их лицах» [VI, 146]. Но в речи самого Собакевича, рассказывающего тому же председателю, «какой народ» он продал Чичикову, мертвые не просто оживают, но меняются местами с живыми: «Кто, Михеев умер? – сказал Собакевич, ничуть не смешавшись. – Это его брат умер, а он преживехонький и стал здоровее прежнего. На днях такую бричку наладил, что и в Москве не сделать» [VI, 147]. Собакевич потому «с полной наивностью и простодушием сообщает вещи заведомо абсурдные», что «в какой-то мере действительно верит в то, что говорит» [Манн 2005, 67]. А верит потому, что в его сознании действительно стираются (что заметно уже в ситуации торга с Чичиковым, когда он расхваливает умерших, того же Михеева, так, словно они живы) границы между мертвыми и живыми, т. е. происходит остановка и уничтожение времени <чем и характеризуются мифы, в основе которых лежат верования о возвращении мертвых [Элиаде 1998, 99]>.

У персонажей «свой опыт времени, столь же вымышленный, как и они сами, но все же имеющий своим горизонтом мир» [Рикёр 2000, 83], где они живут и вырабатывают этот опыт. Мир персонажей в «Мертвых душах» обладает таким свойством, как неподвижность [Беспрозванный, Пермяков 2005, 188–190]. Неподвижность здесь – состояние мира и персонажей; это мир вне времени (показательно в этом смысле отношение Собакевича к мертвым), где нет событий (события совершаются во времени) и где все заполнено предметами и вещами, репрезентирующими неподвижный мир. Населяющие его персонажи, сами внутренне неподвижные, используют разнообразные способы устранения времени.

Так, в кабинете Манилова «всегда лежала какая-то книжка, заложенная закладкою на 14 странице, которую он постоянно читал уже два года» [VI, 25]. Однако «больше всего было табаку. Он был в разных видах: в картузах и в табачнице, и наконец насыпан был просто кучею на столе. На обоих окнах тоже помещены были горки выбитой из трубки золы, расставленные не без старания очень красивыми рядками» [VI, 32]. Если закладка фиксирует, что время, измеряемое мнимостями (‘постоянно читал’, т.е. не читал вовсе; ‘два года’ равны ‘всегда’), не просто остановилось, но само стало мнимостью, то табак в разных видах свидетельствует, что «время превращается в прах, испепеляется» [Вайскопф 2003, 248]. Поэтому Манилов и погружается с такой легкостью в пустые «мечтания» [VI, 39], в привычное для него существование вне времени.

Ноздрев, склонный к безудержному вранью, вранью «без всякой нужды» [VI, 71], делает его предметом и время, превращаемое таким образом в фикцию:

«Да когда же этот лес сделался твоим? – спросил зять. – Разве ты недавно купил его? Ведь он был не твой.

– Да, я купил его недавно, – отвечал Ноздрев.

– Когда же ты успел его так скоро купить?

– Как же, я еще третьего дня купил, и дорого, чорт возьми, дал.

– Да ведь ты был в то время на ярмарке.

– Эх, ты Софрон! Разве нельзя быть в одно время и на ярмарке и купить землю? Ну, я был на ярмарке, а приказчик мой тут без меня и купил.

– Да, ну разве приказчик! – сказал зять, но и тут усумнился и покачал головою» [VI, 74].

Лес и в самом деле не принадлежит Ноздреву, он никогда его не покупал, так что несущие в себе временнóй смысл указания ‘недавно’, ‘скоро’ и ‘третьего дня’ маркируют не ход времени, а развитие сочиненной им сходу истории.

Деградация Плюшкина, когда «каждый день что-нибудь утрачивалось в этой изношенной развалине» [VI, 119], сопровождается систематическим уничтожением времени; следы и приметы такого уничтожения всюду в усадьбе Плюшкина, слишком очевидны они в облике героя и его дома. Воплотившись в загромоздивших комнату Плюшкина вещах, утративших вид и назначение, время словно износилось вместе с героем. И как герой «обратился наконец в какую-то прореху на человечестве» [VI, 119], т. е. окончательно разорвал с человечеством все связи, так и принадлежащие герою «часы с остановившимся маятником, к которому паук уже приладил паутину» [VI, 115], часы, не показывающие больше время, превратились в какую-то прореху на времени. Часы в доме Плюшкина, испорченные и остановившиеся навсегда, служат знаком «предельного выражения неподвижности мира» [Беспрозванный, Пермяков 2005, 191], знаком исчезновения времени и самой жизни [Фарино 2004, 367].

Эмблемой неподвижного мира, где время остановилось и превратилось в фикцию, служит колесо от брички Чичикова, вызвавшее странный, казалось бы, интерес у двух городских мужиков, стоило герою только въехать в город: «“Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?” – “Доедет, – отвечал другой. “А в Казань-то, я думаю, не доедет?” – “В Казань не доедет”, – отвечал другой. – Этим разговор и кончился» [VI, 7]. Колесом от брички невозможно измерить ни расстояние, которое мыслится преодолеть, ни время, которое пришлось бы затратить на дорогу; все это занятие столь же бессмысленное, что и сам разговор о колесе. Однако, символизируя замкнутое круговое движение, колесо имеет непосредственное отношение к предприятию Чичикова: сплетни и слухи, порожденные поведением героя, заставляют «дремавший город» [VI, 190] буквально закружиться колесом.

Став действующим лицом сочиненного дамами «совершенного романа» [VI, 183] и не подозревая, в участника каких приключений он там, в этом «романе», превратился, Чичиков неожиданно для себя попадает в круговращение авантюрного времени. Ср. его реакцию на рассказ Ноздрева: «Да что ты, что ты путаешь? Как увезти губернаторскую дочку? что ты? – говорил Чичиков, выпуча глаза» [VI, 214]. Встреча на балу с губернаторской дочкой действительно создает ситуацию, когда Чичиков «остановился вдруг, будто оглушенный ударом» [VI, 166] и «вдруг сделался чуждым всему, что ни происходило вокруг него» [VI, 167]. Эти «вдруг» не служат здесь характеристикой авантюрного времени, признаком вторжения «чистой случайности» [Бахтин 1975, 242]. Но они указывают на внезапное выпадение героя из времени, в котором он существует, времени приобретения, где все его поступки подчинены достижению одной цели и где, в отличие от времени авантюрного, все отдельные отрезки времени объединяются в единый (подчиненный замыслу и идее приобретения) временнóй ряд. <См. о специфике авантюрного времени: «Все дни, часы и минуты, учтенные в пределах отдельных авантюр, не объединяются между собой в реальный временной ряд, не становятся днями и часами человеческой жизни» [Бахтин 1975, 245]>. Ситуация, давшая повод для развития сплетен и сочинения «романа», демонстрирует разрушение каузальных связей внутри этого ряда, что и маркирует дважды повторенное «вдруг»; смысл этого повтора в том, что прошлое не детерминирует поведение героя в настоящем и что никакой «фаталистической обреченности» [там же, 323] его сюжетная история в себе не несет.

Не несет в себе такой обреченности и его биографическая история; не несет хотя бы потому, что Чичиков распоряжается ею так же, как и прошедшим временем вообще, наделяя придуманным сюжетом не только биографии умерших крестьян, но и собственное прошлое, которое он возводит к образцу жизни гонимого за правду. <Ср.: «Интерпретировать свое прошлое мы не можем иначе, как через возведение жизненной истории к тому или иному известному образцу. Собственно, это и означает наделить прошлое сюжетом» [Адоньева 2001, 165]>. Отсюда его уверения, «что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его…» [VI, 13]. Причина же «гонений» и «преследований» в том, «что соблюдал правду, что был чист на своей совести, что подавал руку и вдовице беспомощной и сироте горемыке!..» [VI, 37]. Чичиков превращает себя в праведника, чиновникам же признания героя, означавшие, что если «его преследовали, стало быть он ведь сделал же что-нибудь такое», дали в конце концов повод задуматься, кто он «был такой на самом деле» [VI, 195].

Задача Чичикова – скрыть, кто он и в чем состоит его замысел, почему «фикция и его слова о себе» [Белый 1996, 96]; отсюда его склонность манипулировать временем, превращая собственное прошлое в такого же рода приобретение, что и мертвые души. Чичиков не просто приукрашивает свою биографию, но словно создает ее заново, а вместе с нею заново создает и свой образ, каким бы он хотел себя видеть в глазах окружающих, чтобы произвести на них нужное впечатление и понравиться им. Ср. демонстрируемую героем «внимательность к туалету, какой даже не везде видывано» [VI, 13], требующую «столько времени», сколько не было употреблено на туалет «от самого созданья света»: «Целый час был посвящен только на одно рассматривание лица в зеркале» [VI, 161]. Чичикову тем легче скрывать, кто он такой на самом деле, что определенного лица у него нет; время, потраченное им на уход за внешностью, гиперболизируется повествователем, чтобы подчеркнуть безличие героя, каждый раз меняющего облик в зависимости от ситуации <ср.: «Явление Чичикова в первой главе эпиталама безличию…» [Белый 1996, 95]>. И время это не эмпирическое; повествователь хоть и иронически, но совсем не случайно ссылается на созданье света, т. е. первотворение мира, непосредственно связанное с мифическим временем [Мелетинский 1976, 172–173], в случае Чичикова травестированным.

Для повествователя изложить историю героя поэмы – значит поведать, как того «осенила вдохновеннейшая мысль, какая когда-либо приходила в человеческую голову» [VI, 239–240], без чего «не явилась бы на свет сия поэма» [VI, 240]. Повествование о прошлом героя несет в себе знание о происхождении замысла поэмы; ее нарративная организация поставлена в зависимость от ее же генезиса, а первотолчком здесь служит осенившая Чичикова мысль. Поэма рождается из мысли героя и только потом становится повествованием о герое; «до» и «после», что касается процесса творчества, перепутаны местами, как перепутаны местами причина и следствие, но у этой путаницы есть своя логика: не столько дать причинную интерпретацию событийного времени (т. е. того, что было «после»), сколько указать точку его отсчета (что было «до») <ср. [Мелетинский 1976, 173]>. И если хронологические маркеры вновь и вновь лишаются какой-либо определенности, то время в поэме, время изображаемых событий и время повествования, обнаруживает, в соотнесенности с эпохой первотворения <предстающей в «Мертвых душах» в травестированном обличии; ср. пародийную функцию мифологических имен в иронически окрашенной речи повествователя: «…Прометей, решительный Прометей!» [VI, 49]; «председатель был человек знакомый и мог продлить и укоротить по его желанью присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера…» [VI, 139] и др.>, существенные свойства времени абсолютного <воплощающего «все принятые системы отсчета и осознания времени в их нераздельности» [Кошелев 2009, 166]>.

Биография Чичикова включает в себя ряд сходных событий, катастрофических по своим последствиям для героя, которые повторяются, побуждая его каждый раз «сызнова начать карьер, вновь вооружиться терпением, вновь ограничиться во всем, как ни привольно и ни хорошо было развернулся прежде» [VI, 233]. Время, казалось бы, движется по кругу, однако осенившая Чичикова мысль вырывает его из циклической замкнутости «тождественных событий» [Женетт 1998, 141], так что развитие сюжета, предшествующее изложению биографии, отвечает законам линейного времени, стрела которого направлена как в будущее (такова временнáя перспектива повествования), так и в прошлое (такова временнáя ретроспектива биографической истории героя), парадоксальным образом их соединяя и объединяя.

Заметим, что так же парадоксально соединяются и объединяются в «Мертвых душах» событийное время и время повествования. Было уже замечено, что повествователь дает «характеристику Манилова в то время, когда Манилов ведет Чичикова в дом», а «характеристику Ноздрева в то время, когда тот с Чичиковым едет к себе домой»; история Чичикова «рассказывается в то время, когда Чичиков спит в бричке, покидая губернский город N.»; подобным образом повествователь «оказывается во времени персонажей, которых он описывает» [Успенский Б. А. 2004, 52]. Напомним примеры: «Хотя время, в продолжение которого они будут проходить сени, переднюю и столовую, несколько коротковато, но попробуем, не успеем ли как-нибудь им воспользоваться и сказать кое-что о хозяине дома» [VI, 23]; «Так как разговор, который путешественники вели между собою, был не очень интересен для читателя, то сделаем лучше, если скажем что-нибудь о самом Ноздреве, которому, может быть, доведется сыграть не вовсе последнюю роль в нашей поэме» [VI, 70]; «Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во всё время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так часто повторяемую свою фамилию» [VI, 245].

Повествователь действительно оказывается во времени описываемых им персонажей, почему и происходит синхронизация рассказываемых событий и событий рассказывания, порождающая иллюзию, будто и персонажи оказываются во времени повествователя (герой потому и может услышать свою фамилию); ведь время повествования измеряется в приведенных примерах временем изображаемых событий. Переключаясь из плана персонажей в план повествования о персонажах, повествователь демонстрирует имеющийся у него опыт времени, тоже вымышленный, как и опыт времени персонажей, только имеющий своим горизонтом не мир, где действуют персонажи, но повествование об этом мире; именно в процессе повествования и вырабатывается опыт времени повествователя. Ср.: «Не мешает сделать еще замечание, что Манилова… но признаюсь, о дамах я очень боюсь говорить, да притом мне пора возвращаться к нашим героям, которые стояли уже несколько минут перед дверями гостиной, взаимно упрашивая друг друга пройти вперед» [VI, 26]. Время повествования, измеряемое событийным временем («несколько минут» – такова условная длительность происходящего, но таков и условный отрезок времени повествования, затраченного на рассказ о Манилове), имеет, как выясняется, и собственную разметку на оси абсолютного времени.

Вот как завершает повествователь, обрывая повествование, восьмую главу: «Разговор сей… но пусть лучше сей разговор будет в следующей главе» [VI, 177]. Сопоставим с его замечанием в девятой главе по поводу предположений чиновников, кто такой Чичиков: «И вот господа чиновники задали себе теперь вопрос, который должны были задать себе вначале, то есть в первой главе нашей поэмы» [VI, 195]. В обоих примерах повествователь подчеркивает параллелизм нарративного и событийного рядов то посредством переноса разговора в следующую главу, то ссылкой на происходившее в первой главе; однако время повествования не течет параллельно времени изображаемых событий, которые и побудили чиновников задать вопрос именно тогда, когда он был задан. Будучи персонажами поэмы, чиновники и не могли задать вопрос в первой главе, так как не знают, что такая глава вообще существует, однако могли задать его в том мире, где они живут. Но повествователь вправе был оборвать повествование о героях или посетовать на недомыслие чиновников, поскольку время, которым он распоряжается, связано с нарративным, но не с событийным рядом; параллелизм этих рядов не отменяет разный порядок времени изображаемых событий и времени повествования. <См., как соотносятся в литературе «порядок времени рассказывания» и порядок «рассказываемых событий» [Тодоров 1975, 66]>.

Время повествования измеряется не только событийным временем, но и временем «условного чтения», эквивалентом которого служит «число страниц и точек» [Рикёр 2000, 86] и которое становится в поэме темой речи повествователя; отличается это время неопределенностью, но другого характера, чем неопределенность используемых в поэме датировок и временных сигналов. Ср.: «Но обо всем этом читатель узнает постепенно и в свое время, если только будет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть, очень длинную, имеющую после раздвинуться шире и просторнее по мере приближения к концу, венчающему дело» [VI, 19]. Время чтения не является параллельным времени повествования, но отождествляется и совпадает с ним, хотя точно и не определяется: поскольку рассказываемая повесть характеризуется большим объемом (очень длинная), то от читателя, чтобы одолеть ее, соответственно требуется терпение, и обо всем он узнает постепенно и в свое время. Специально отмеченное свое время – это время чтения, эквивалентное времени повествования; будучи неопределенным (оно никак не конкретизируется и остается неизвестным), но не фиктивным, свое время наделяется сюжетно-нарративным значением и выражает вымышленный опыт времени как читателя, так и повествователя.

Этот опыт актуализируется в поэме и тогда, когда в свою очередь временем чтения измеряется время повествования: «Но автор весьма совестится занимать так долго читателей людьми низкого класса, зная по опыту, как неохотно они знакомятся с низкими сословиями» [VI, 20]. Ср., однако: «Но зачем так долго заниматься Коробочкой? Коробочка ли, Манилова ли, хозяйственная ли жизнь или нехозяйственная – мимо их!» [VI, 58]. В качестве временнóго маркера «долго» в первом примере выражает некоторую (кажущуюся повествователю чрезмерной в его и без того очень длинной повести) длительность чтения, затраченного на данный отрезок повествования. Во втором же примере «долго» обозначает временнýю границу между рассказом о Коробочке и рассуждением о «бесконечной лестнице человеческого существования» [VI, 58], которое сменяется в итоге авторефлексией, чья темпоральность существенно отличается не только от темпоральности событий, но и от темпоральности чтения и повествования. <Ср. также особую темпоральность видения в финале поэмы [Сазонова 2001, 171]>.

И рассуждение в форме авторефлексии, и иного рода отступления от сюжета, будь то лирическое излияние или окрашенное ностальгией воспоминание, раздвигают в поэме временные рамки повествования <ср. роль «сюжетных отступлений в литературе» [Чудаков 1985, 273]>, расширяя представление об опыте времени повествователя, обладающего собственной биографической историей. Ср.: «Прежде, давно, в лета моей юности, в лета невозвратно мелькнувшего моего детства, мне было весело подъезжать в первый раз к незнакомому месту: всё равно, была ли то деревушка, бедный уездный городишка, село ли, слободка, любопытного много открывал в нем детский любопытный взгляд« [VI, 110]. И далее: «Теперь равнодушно подъезжаю ко всякой незнакомой деревне и равнодушно гляжу на ее пошлую наружность; моему охлажденному взору неприютно, мне не смешно, и то, что пробудило бы в прежние годы живое движенье в лице, смех и немолчные речи, то скользит теперь мимо, и безучастное молчание хранят мои недвижные уста» [VI, 111]. Наречие «теперь» означает здесь настоящее время повествователя по отношению к его прошлому, к периоду его детства и юности; в биографической истории повествователя нынешнее его состояние контрастирует с тем, которое отличало его «прежде» и от которого остались в памяти следы иных, чем преобладающие «теперь», впечатлений и переживаний. В качестве временных маркеров «прежде» и «теперь» фиксируют изменения, затронувшие личность повествователя, но не разрушившие и не поколебавшие ее целостность.

В отступлениях, к которым прибегает повествователь, происходит остановка событийного времени, но время как таковое здесь не исчезает <ср.: «Где нет событий – нет и времени: в описаниях статических явлений, например – в пейзаже или портрете и характеристике действующего лица, в философских размышлениях автора…» [Лихачев 1979, 213]>; меняется только система его отсчета. В приведенном примере содержатся важные для опыта времени повествователя моменты ретроспекции; при этом возвращение назад «парадоксальным образом» [Рикёр 2000, 111] продвигает время повествования вперед, не просто расширяя его и углубляя, но перенося акцент на «внутреннее» время человеческой жизни. Ср.: «Быстро всё превращается в человеке: не успеешь оглянуться, как уже вырос внутри страшный червь, самовластно обративший к себе все жизненные соки. И не раз не только широкая страсть, но ничтожная страстишка к чему-нибудь мелкому разрасталась в рожденном на лучшие подвиги, заставляла его позабывать великие и святые обязанности и в ничтожных побрякушках видеть великое и святое» [VI, 242]. Раскрывая причины, по которым уклоняется человек от своего жизненного предназначения и индивидуального призвания, повествователь прямо указывает, что время обладает этическим содержанием, а движение времени несет в себе моральный смысл.

Состояние персонажей, населяющих неподвижный мир, характеризуется, как замечает повествователь, не только внешней, но и внутренней неподвижностью; поэтому происходящие с ними изменения могут быть, как в случае Плюшкина, только негативными: «И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек! мог так измениться! И похоже это на правду? Всё похоже на правду, всё может статься с человеком» [VI, 127]. Но такова вообще природа циклической схемы времени, соответствующей природе неподвижного мира, когда «текущее поколение», повторяя «заблуждения» своих предшественников, вновь и вновь не зрит, «что отвсюду устремлен пронзительный перст на него же, на текущее поколение» [VI, 211], указывающий выход и дорогу. Не зрит этот пронзительный перст, устремленный не только на текущее поколение, но и на отдельного человека, и Чичиков, отправляющийся за мертвыми душами к Манилову, что символично, в воскресный день («а в тот день случилось воскресенье…» – VI, 21), т. е. в христианский «день Господень», с которого «начинается новое время нового творения», более «не упирающееся в смерть» [Шмеман 1991, 46]. Символично и то, что покидает Чичиков город NN в день похорон прокурора, сталкиваясь с погребальной процессией, т. е. буквально упираясь в смерть, образом которой, образом «конечного распада и исчезновения» [Шмеман 1991, 41], и выступает в падшем мире время.

Биография Чичикова, рассказанная в конце поэмы, нарушает линейную последовательность сюжетных событий и тоже является отступлением от сюжета, хотя и иного рода, чем собственно отступления повествователя; на первый план в ней выдвинута значимая последовательность фактов жизни героя. Данное Чичикову его биологическим отцом наставление «больше всего береги и копи копейку» [VI, 225] – это (если следовать контексту поэмы, где так значима роль библейских коннотаций) подмена завета Отца соблюдать заповеди. Но изложенная повествователем история героя, достигшего зрелого возраста и самостоятельно выбравшего себе дорогу, связана не только с полученным им в начале жизни наставлением. Ср. его сетование после очередной катастрофы: «Кто ж зевает теперь на должности? все приобретают» [VI, 238]. Такова логика самооправдания героя, ссылающегося на текущее время, время приобретения, а также на тех, кто, подобно ему, готов приобрести весь мир, но потерять душу.

Временнáя структура «Мертвых душ» буквально пронизана не только горизонтальными, но и вертикальными связями. Ср. характерную для временнóй позиции повествователя проспекцию, т. е. забегание вперед, когда в его речи появляются ясно различимые пророческие интонации: «И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно-несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы. И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в святый ужас и в блистанье главы, и почуют в смущенном трепете величавый гром других речей…» [VI, 134–135]. Природа картин, открывающихся внутреннему взору повествователя, что существенно, поскольку соответствует определенной традиции, «чисто зрительная; она свидетельствует о выходе рассказа из показа воочию» [Фрейденберг 1978, 218]. Повествователь словно возвышается над границами событийного времени, прозревая картины будущего, скрытого за горизонтом мира персонажей, как будто все в этом далеком будущем происходит в его присутствии <см. характеристику пророческого времени: [Толковая Библия 1908, 236]>.

Будущее время, запечатленное в видениях и откровениях повествователя, также отличается неопределенностью и хронологически не локализовано. Ср.: «Но… может быть, в сей же самой повести почуются иные, еще доселе небранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения» [VI, 223]. Подчеркнута неизвестность будущего, когда произойдут и произойдут ли вообще прозреваемые события. Но неопределенность времени там, где хронология уступает место пророческим видениям, имеет особую природу; особыми качествами наделяется здесь и самое время. Повествование уподобляется процессу творчества, всегда непредсказуемого, а повествователь сознает себя творцом вымышленной действительности, который создает ее сейчас, в каждый новый момент повествования, время которого в абсолютном измерении есть время творения.

 

Литература

Адоньева С. Б.

2001 – Категория ненастоящего времени: культурные сюжеты и жизненные сценарии // Труды факультета этнологии [СПбЕУ]. Вып. 1. СПб., 2001.

Бахтин М. М.

1975 – Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике // Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975.

Беспрозванный В., Пермяков Е.

2005 – Из комментариев к первому тому «Мертвых душ» // Тартуские тетради. М., 2005.

Белый А.

1996 – Мастерство Гоголя. М., 1996.

Бочаров С. Г.

1976 – О стиле Гоголя // Теория литературных стилей. Типология стилевого развития Нового времени. М., 1976.

Булыгина Т. В., Шмелев А. Д.

1998 – Неожиданности в русской языковой картине мира // ΠΟΛΥΤΡΟΠΟΝ. К 70-летию В. Н. Топорова. М., 1998.

Вайскопф М.

2003 – Время и вечность в поэтике Гоголя // Вайскопф М. Птица тройка и колесница души. М., 2003.

Гиппиус В.

1994 – Гоголь // Гиппиус В. Гоголь; Зеньковский В. Н. В. Гоголь. СПб., 1994.

Гоголь Н. В.

1951 – Полн. собр. соч.: В 14 т. [М.; Л.], 1951.

Джулиани Р.

2009 – Время в повести Н. В. Гоголя «Рим» / Пер. с ит. // Н. В. Гоголь: Материалы и исследования. Вып. 2. М., 2009.

Женетт Ж.

1998 – Повествовательный дискурс / Пер. с фр. // Женетт Ж. Фигуры: работы по поэтике: В 2 т. Т. 2. М., 1998.

Кошелев В. А.

2009 – «Онегина воздушная громада…». 2-е изд., перераб. и доп. Б. Болдино; Арзамас, 2009.

Лихачев Д. С.

1979 – Поэтика художественного времени // Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. 3-е изд., доп. М., 1979.

Манн Ю. В.

1996 – Поэтика Гоголя // Манн Ю. В. Поэтика Гоголя. Вариации к теме. М., 1996.

2005 – Постигая Гоголя. М., 2005.

2007 – Где и когда? (Из комментариев к «Мертвым душам») // Манн Ю. В. Творчество Гоголя: Смысл и форма. СПб., 2007.

Мелетинский Е. М.

1976 – Поэтика мифа. М., 1976.

Мильдон В. И.

1989 – Чаадаев и Гоголь (Опыт понимания образной логики) // Вопросы философии. 1989. № 11.

Миронюк Л.

1998 – Негационная стилистика русского языка (К постановке проблемы) // Studia Rossica Poznaniensia. Poznań, 1998. Zeszyt XXVIII.

Рикёр П.

2000 – Время и рассказ. Т. 2. Конфигурация в вымышленном рассказе / Пер. с фр. М.; СПб., 2000.

Сазонова Л. И.

2001 – Литературная генеалогия гоголевской птицы-тройки // Поэтика русской литературы: К 75-летию проф. Ю. В. Манна. М., 2001.

Тодоров Ц.

1975 – Поэтика / Пер. с фр. // Структурализм: «За» и «против». М., 1975.

Толковая Библия

1908 – Толковая Библия. Т. 5. Пб., 1908.

Тюпа В. И.

2006 – Анализ художественного текста. М., 2006.

Успенский Б. А.

2004 – Время в гоголевском «Носе» // Успенский Б. А. Историко-филологические очерки. М., 2004.

Успенский В. А.

1982 – Что такое парадокс? // Finitis duodecim lustris: Сб. ст. к 60-летию проф. Ю. М. Лотмана. Таллин, 1982.

Фарино Е.

2004 – Введение в литературоведение. СПб., 2004.

Фрейденберг О. М.

1978 – Миф и литература древности. М., 1978.

Чижевский Д. И.

1995 – Неизвестный Гоголь // Гоголь: Материалы и исследования. М., 1995.

Чудаков А. П.

1985 – Вещь в мире Гоголя // Гоголь: История и современность. М., 1985.

Шмеман А., прот.

1991 – За жизнь мира. New York, 1991.

Шмид В.

2001 – Заметки о парадоксе // Парадоксы русской литературы. СПб., 2001.

Элиаде М.

1998 – Миф о вечном возвращении. Архетипы и повторяемость / Пер. с фр. СПб., 1998.

 

Doleźel L.

1973 – A Sheme of Narrative Time // Slavic Poetics. The Hague; Paris, 1973.

 



© Кривонос В. Ш., 2012.