В. В. Максимов (Томск)

АКТУАЛЬНОСТЬ НАУЧНОГО ПОИСКА
(нарратологическая концепция В. И. Тюпы)

 

 

Аннотация: Работа посвящена нарратологической концепции В. И. Тюпы. Нарратив понимается как дискурсивная форма, которая может выступать в качестве способов стратегической репрезентации события и событийности.

Ключевые слова: нарратология; нарратив; дискурс; стратегия.

 

В контексте отечественного литературоведения нарратологические исследования встречаются крайне редко. По сути дела, можно сослаться только на серию публикаций В. И. Тюпы, в которых представлен авторский нарратологический проект.

Цель предлагаемого обзора – очертить основной круг представлений и проблем названного проекта. Нарратологические представления В. И. Тюпы концептуально оформляются на линии перехода из ситуации – 1 (моделирование повествовательного текста) [Тюпа 1997] в ситуацию – 2 (схематизация нарративного дискурса) [Тюпа 2001], что существенно отличается от контекста европейской НЛ [см.: Гамбургский междисциплинарный нарратологический центр 2012].

Если говорить о достижениях современной НЛ «по гамбургскому счету», то следует прежде всего перечислить круг ее основных направлений.

Первое из них составляют исследования, апробирующие техники нарративного описания и анализа конкретных литературных произведений. Заметим, что здесь в качестве материала выбираются тексты абсолютно разного объема, «короткие и длинные нарративы» [Смирнов 2001, 299–308].

Второе направление представляют монографические исследования персональных художественных систем с целью спецификации нарративной поэтики отдельных писателей. Любопытно, что оба направления сосредоточены на исследовании феноменов литературного развития ХIХ – ХХ вв., что свидетельствует о высокой степени избирательности нарратологического подхода и, возможно, о его границах.

Третье направление образует достаточно узкий круг исследований, в центре которых находятся «повествовательные языки культуры» отдельных парадигм и эпох литературной жизни. Интересно, что далеко не все отрезки историко-литературного развития попадают в поле зрения нарратологов: большее внимание уделяется либо эпохам культурного расцвета (условно – «пушкинскому времени»), либо кризисным и переходным периодам (условно – «чеховскому безвременью»).

Четвертое направление научного поиска сосредоточено на жанроведческой проблематике. Оно проявляется в стремлении, наряду с эпикой [Дрозда 1985, 5–34], включить в сферу компетенции нарратологического подхода лирику [Hühn, Schönert 2012] и драматику [Фигут 1997, 53–83].

К настоящему времени выявились две расходящиеся тенденции: во-первых, желание расширить и скорректировать содержание центральных нарратологических понятий [Событие и событийность 2010]; во-вторых, стремление ограничить возможности нарратологического подхода за счет разработки категорий, позволяющих выйти к широкомасштабным типологиям дискурса. Обе тенденции сходятся в одном – признании недостаточности наработанных и используемых терминов, что не может не затруднять развитие НЛ в целом и влияет на оценку ее междисциплинарных амбиций.

 

Позицию отдельного исследователя в общем пространстве НЛ следует рассматривать как открытый формирующийся контекст, в котором обозначенные направления приобретают различную степень осмысленности и представленности. Повторимся, нарратологическая позиция В. И. Тюпы осуществляется в целом как переход от способов моделирования повествовательного текста к методам схематизации нарративного дискурса. Известно, что моделирование осуществляется как построение идеальных теоретических конструкций, направленных на исчерпывающее замещение объектного поля с тем, чтобы на полученных моделях выявлять принципы организации последнего, что в свою очередь позволяет остановить объект, рассматривать его как статичный. В отличие от моделирования, схематизация нацелена не столько на готовый «объект», сколько на поиск возможностей видения его в процессах развития, а значит, стремится активно формировать объект как возможный или вероятностный. Если в первом случае следует говорить об эпистемологической ситуации «исследование – модель – объект», то во втором возникает принципиально иная методологическая ситуация: «программирование – схема – проект» [Розин 2011].

Анализ отдельного текста является исходным и самым распространенным форматом НЛ. Популярность формата во многом объясняется проработанностью в контексте литературоведения жанра «монографического анализа текста». Любопытно, что в рамках поэтики этот жанр зависит от того, каким факторам художественного впечатления больше уделяется внимания и в какой последовательности осуществляется анализ текста. Так, если в стиховедении анализ поэтического текста, как правило, осуществляется на линии перехода форма – смысл, причем в качестве конструктивных факторов исследователь может учитывать от 5 до 15 критериев (метрика, строфика, ритмика, эвфоника, рифма, словоразделы и пр.) [Гаспаров 1994, 28–35], то аналитика эпического произведения, в основном, актуализирует движение от смысла к форме [Тамарченко 2001]. Кроме того, популярность жанра монографического описания текстов и персональных художественных систем обусловлена и общеэстетической установкой восприятия отдельного произведения как минимальной целостной единицей литературного развития. Заметим, что, начиная с 1960-х гг., в контексте отечественного литературоведения начинает набирать силу типологический метод, который позволяет сосредоточиться уже не только на исследовании целостного произведения, сколько на его фрагментах, в которых воплощены принципиальные моменты художественного смыслообразования. По нашему мнению, этот поворот к возможностям типологической методологии содержится уже в эстетике словесного творчества [Бахтин 1972]. В этом плане далеко неслучайно, что новый виток континентальной НЛ начался с обращения В. Шмида к бахтинской монографии [Schmid 1973]. Заметим, что далеко не любой текст становится привлекательным для нарратологического описания. Определяющим является не критерий объема литературного произведения. Известны образцовые исследования малых [Faryno 2002, 24–44], средних [Eng 1979, 159–192] и больших эпических текстов [Haard 1979, 95–120]. Как правило, нарратолог избирает тот или иной текст, исходя не столько из конкретных интерпретационных задач, сколько руководствуясь стремлением обнаружить новую область проблем и предложить варианты ее теоретического описания и прикладного решения.

Следует оговорить еще одну возможность исследовательского формата – НЛ фрагмента. К сожалению, нам неизвестны опыты в этой области, хотя такой формат аналитики вполне возможен. Наряду с авторской фрагментацией (абзацы, главы, части, книги, тома), литературное произведение таит в себе глубинные стратегии членения, которые определяются, исходя из аналитических целей исследования.

Оба варианта предполагают в качестве необходимого условия ориентацию интерпретатора на определенную модель литературного произведения, включающую в свой состав принципы фрагментации литературного произведения вообще. В настоящее время существующие в НЛ модели предполагают два основных способа фрагментирования целого – сюжетное и композиционное сегментирование. В первом случае членение сюжета позволяет увидеть принципы оформления «рассказываемого события»; во втором дробление композиции (по В. И. Тюпе, «сферы речеведения») помогает обнаружить способы организации «события рассказывания»; совмещение двух обозначенных аспектов наррации способствует системному видению особенностей нарративного дискурса в целом.

Так выглядит набор предполагаемых аналитических операций в самом общем виде. В контексте конкретных исследований данный инструментальный ряд может быть представлен по-разному, а следовательно, сегментация одного и того же текста может приводить к несовпадающим результатам, что позволяет в качестве одной из актуальных проблем современной НЛ обозначить проблему сегментирования нарративного дискурса.

Дело в том, что литературное произведение содержит в себе не один, а множество способов аналитического деления текста. В таком случае перед нарратологом всегда возникает необходимость поиска и выбора таких «мер членения текста», которые обладали бы большей степенью точности и позволяли бы объединить аналитическую и интерпретационную деятельность в одну перспективу.

В этом смысле заслуживает отдельного разговора одна из эффектных техник нарратологического описания и анализа текста [Тюпа 2001]. Исследователь начинает анализ чеховского рассказа «Архиерей» с двух операций, предполагающих сегментацию (на 25 сюжетных эпизода) и интеграцию текста (на основе выявленных принципов «параллелизма», «асимметрии», «реверсии»). К сожалению, рамки обзора не позволяют остановиться на нюансах виртуозного анализа. Для нас важнее другое – остановиться на вопросах не столько методического, сколько методологического плана. Обозначим некоторые из них.

Можно ли по отношению к «Архиерею» допустить наличие не одной, а нескольких мер расчета?

Как наличие альтернативных мер счета будет влиять на анализ и интерпретацию произведения? Даже если ограничиваться самым простым вариантом – альтернативой, предполагающей чередование четных и нечетных мер эпизодизации текста (например, видеть в «Архиерее» одновременно 24 и 25 сюжетных эпизода), – то в разных случаях аналитическая деятельность будет осуществляться на разном объеме и порядке единиц. В нечетном счете появляется «интермедиальный эпизод», который может выступать в роли смыслового ключа произведения, то есть нечетность сразу же настраивает на имплицитную смысловую асимметрию и контраст; четные меры расчета, напротив, изначально провоцируют на поиск смыслового параллелизма.

Далее: что делать с теми ситуациями, когда нарративные фрагменты текста пронизаны анарративнностью?

И наконец: насколько эффективна предложенная В. И. Тюпой методика исчисления эпизодов по отношению к «сверхдлинным нарративам» (прежде всего романам и романным циклам), с одной стороны, и по отношению к крупным текстовым корпусам, с другой?

Все эти вопросы адресованы не столько отдельному исследованию, а имеют общее значение для данного направления НЛ. Дело в том, что, несмотря на наличие ряда авторитетных нарратологических моделей литературного произведения, следует признать, что ни одна из них не обладает универсальным характером и остается уязвимой по ряду параметров, а следовательно, требует концептуального достраивания.

 

Инновационный характер НЛ максимально проявляется в рамках направления, исследующего персональные художественные системы и литературные парадигмы. Повторимся, что далеко не все парадигмы и эпохи попадают в поле зрения нарратологов и становятся предметом тщательного анализа. Особое внимание нарратологов привлекают писатели, переопределившие «культурные языки событийности», либо стабилизировав их, либо проблематизировав.

Позиция В. И. Тюпы в рамках этого направления отличается принципиальной методологической установкой, в соответствии с которой нарратологический анализ рассматривается как разновидность дискурс-аналитики [Тюпа 2006]. Парадоксально, но это утверждение определяет одновременно как сильные, так и слабые места обсуждаемой концепции.

НЛ в целом позиционирует себя в качестве междисциплинарной методологии гуманитарных наук, направленной на реинтеграцию истории и философии, искусствоведения и психологии, лингвистики и литературоведения. Однако в отечественном гуманитарном контексте, особенно в лингвистике, в последнее двадцатилетие отчетливо обозначился интерес к совершенно иной интегративной категории. Речь идет о дискурсе. Достаточно ограничиться просмотром авторефератов докторских диссертаций, представленных на сайте ВАК РФ в период с 2001 по 2012 гг., чтобы увидеть, что среднее ежегодное соотношение тематизмов «дискурс» / «нарратив» выглядит как 5:1.

На наш взгляд, дискурсология предоставляет исследователям такие способы схематизации объектов, которые обладают большим количеством технических параметров и аспектов, а следовательно, возможностью достаточно свободного перевода их в удобные методики и алгоритмы описания. На фоне такой подвижности, «шарнирности» рабочих схем, апробированных в дискурс-анализе, современная НЛ отличается «громоздкостью» концептуально-технического аппарата. Дело в том, что анализ художественного текста с необходимостью предполагает интерпретационную деятельность, то есть выход к онтологическим аспектам эстетического бытия литературного произведения, а это крайне сложная и глубокая работа, исключающая техническую суету и ставку на унификацию.

Находясь внутри постмодерной интеллектуальной ситуации, гуманитарные науки предпочитают выбирать путь максимального сближения с потребностями дня, системным заказом со стороны социокультурной реальности, самоопределяются как технические, а в идеале «гуманитарно-технологические дисциплины», претендующие на высокую скорость расчетов больших корпусов текстов, в которых отложились следы различных дискурсивных процессов.

Безусловно, в состав НЛ тоже входят инструменты и средства различной аналитической точности. Но, думается, далеко не это составляет подлинную специфику НЛ. Осуществляя описание событийной реальности художественного произведения, выявляя всегда скрытые формы организации интриги, нарратолог занимается нетривиальной работой – он реконструирует мир / миры, повествовательно репрезентируемые в тексте. Вряд ли эта задача может быть решена на основе универсальных моделей и быстродействующей расчетности. Поэтому, несмотря на очередной всплеск континентальной НЛ и скромное внимание к нарратологической проблематике в отечественном литературоведении, стоит отметить факт крайне медленного «вязкого» развития НЛ в целом. При этом одной из первоочередных задач НЛ остается разработка таких «схематизмов повествовательности», которые бы позволяли интегрировать две принципиально рознящиеся цели – онтологическую (глубина анализа) и технологическую (прозрачность интерпретации) [Максимов 2012].

В культурно-историческом контексте нарратив может осмысляться как одна из регулярных дискурсивных форм. Стоит заметить, что такое видение выходит за рамки континентальной НЛ последнего тридцатилетия, которая стремится наррацию рассматривать в целом вне дискурсивных процессов.

Рассмотрение нарративного творчества в контексте дискурсивной деятельности предоставляет две возможности: отграничить нарратив от других форм текстопорождения и выявить спектр «нарративных стратегий», определяющих направление развития повествовательного искусства и типологию его культурообразующих форм. В контексте современной НЛ обе возможности находятся в зоне острой дискуссии. Знаменательно, что если вопрос о «нижней» культурно-исторической границе нарративного искусства в целом представляется решенным, благодаря фундаментальным исследованиям, в которых рассматривалась проблема «миф и наррация» [Фрейденберг 1978; Мелетинский 1976; Лотман 1973; Пятигорский 1996], то вопрос о «верхней» культурно-исторической границе нарратива остается открытым, более того, он даже не поставлен как проблема, в результате нарративная дискурсия воспринимается как дизлокальная практика.

В. И. Тюпа размещает нарратив между, условно говоря, мифом и проектом [Тюпа 2010]. Соглашаясь с автором, мы хотели бы обратить внимание на необходимость учитывать взаимодействие, как минимум, четырех трансисторических тенденций. В контексте культурно-идеологической деятельности часто встречаются гибридные формы, с одной стороны, экспансии наррации на «соседние» области: 1) «нарративизированного мифа» (в том числе и персонального) и 2) «нарративизированного проекта» (в том числе и этнического, конфессионального, регионального, корпоративного, социального и пр., вплоть до наиболее развитой в настоящее время формы политического проектирования); а с другой стороны, постоянно обнаруживаются тенденции захвата территории нарратива мифом или проектом, оседающие в следах: 3) «мифологизированной наррации» и 4) «проектного нарратива».

Все это приводит тому, что, хотя феномен повествовательного искусства имеет все-таки достаточно отчетливую стратегическую локализацию в культуре, сам нарратив отличается «мерцающими» границами и подвижными формами презентации в тексте.

 

Подведем итоги.

НЛ не может осознаваться как широкая исследовательская программа [Брокмейер, Харре 2000, 29–42]. Скорее всего, мы имеем дело с поисковой областью, составленной из крайне разнородных теоретических и концептуальных представлений, которые с огромным трудом и с большой степенью условности можно перевести в формат отдельной научной дисциплины (см. уникальный пример успешного решения этой нетривиальной задачи в: [Шмид 2008]).

Несмотря на это, нарративное творчество в контексте большого времени культуры сохраняет свое основное предназначение – оставаться мостом, соединительным звеном, скрепой между архаикой (мифом), теряющейся в неведомом прошлом, и авангардом (проектом), устремленным в неопределенное будущее

Все это позволяет воспринимать нарратологический проект В. И. Тюпы в целом как одно из направлений поисковой аналитики объединяющих начал культуры, поиска, который, безусловно, заслуживает продолжения и открывает перед исследователями широкие перспективы.

 

Литература

Бахтин М. М.

1972 – Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972.

Брокмейер Й., Харре Р.

2000 – Нарратив: проблемы и обещания одной альтернативной парадигмы // Вопросы философии. 2000. № 3. С. 29–42.

Гамбургский междисциплинарный нарратологический центр

2012 – Гамбургский междисциплинарный нарратологический центр. URL: http://www.icn.uni-hamburg.de/ (дата обращения 12.04.2012).

Гаспаров М. Л.

1994 – Лингвистика стиха // Известия PAH. Сер. лит. и языка. 1994. Т. 53. № 6.

Дрозда М.

1985 – Повествовательная структура «Героя нашего времени» // Wiener slawistischer Almanach. Т. 15. 1985. S. 5–34.

Лотман Ю. М.

1973 – Происхождение сюжета в типологическом освещении // Лотман Ю.М. Статьи по типологии культуры. Тарту, 1973.

Мелетинский Е. М.

1976 – Поэтика мифа. М., 1976.

Максимов В. В.

2012 – Концептуальная перспектива и инструментальная среда нового исследовательского проекта // Критика и семиотика. Вып. 16. Новосибирск, 2012. (В печати).

Пятигорский А. М.

1996 – Мифологические размышления. Лекции по феноменологии мифа. М., 1996. 

Розин В. М.

2011 – Введение в схемологию: Схемы в философии, культуре, науке, проектировании М., 2011.

Смирнов И. П.

2011 – Короткие (длинные) нарративы // Смирнов И. П. Смысл как таковой. СПб., 2001.

Событие и событийность

2010 – Событие и событийность: Сборник статей. М., 2010.

Тамарченко Н. Д.

2001 – Теория литературных родов и жанров. Эпика. Тверь, 2001.

Тюпа В. И.

1997 – Три стратегии нарративного дискурса // Дискурс. 1997. № 3–4.

2001 – Нарратология как аналитика повествовательного дискурса («Архиерей» Чехова). Тверь, 2001.

2002 – Очерк современной нарратологии // Критика и семиотика. Вып. 5. Новосибирск, 2002.

2006 – Анализ художественного текста: Учебное пособие для вузов. М., 2006.

2007 – Стихотворение в прозе: проблема жанровой идентичности // Филологический журнал. 2007. № 2 (5).

2008 – Нарратив; Нарратология // Поэтика: Словарь актуальных терминов и понятий. М., 2008.

2008 – О границах нарратологии // Проблемы нарратологии и опыт формализма/структурализма. СПБ., 2008.

2008 – От поэтики повествования к философии событийности // Миргород. № 1. Lausanne; Siedlce; Donieck, 2008.

2010 – Дискурсные формации: Очерки по компаративной риторике. М., 2010.

Фигут Р.

1996 – Автор и драматический текст // Автор и текст. Петербургский сборник. Вып. 2. СПб., 1996.

Фрейденберг О. М.

1978 – Миф и литература древности. М., 1978.

Шмид В.

2008 – Нарратология. 2-ое, исправл. и дополн. изд. М., 2008.

Eng J. van der

1979 – The Death of Ivan Il'ic. The Construction of the Theme: Some Aspects of Language and Time // Russian Literature. 1979. Vol. VII. № 1.

Faryno J.

2002 – «Полотенце с петухом» Булгакова (Проблемы наррации и мифопоэтики) // Традиционные модели в фольклоре, литературе, искусстве / В честь Н. М. Герасимовой. СПб., 2002.

Haard Eric A. de

1979 – On Narration in Voina i Mir // Russian Literature. VII. 1979.

Hühn P., Schönert J.

2012 – Einleitung Theorie und Metodologie narratologischer Lyric-Analyse. URL: http://www.icn.uni-hamburg.de/webfm_send/24 (дата обращения 12.04.2012).

Schmid W.

1973 – Der Textaufbau in den Erzählungen Dostoevskijs. München, 1973.

 

 



© Максимов В. В., 2012.