Аркадий А. Чевтаев (Санкт-Петербург)

Критический комментарий к статье Л. В. Татару
«НАРРАТИВНАЯ И КОГНИТИВНАЯ ПРИРОДА ЛИРИКИ (НА МАТЕРИАЛЕ АНГЛИЙСКОЙ ПОЭЗИИ XVII—XVIII ВВ.)»

 

Аннотация. В настоящей статье предлагается критическое рассмотрение исследовательского подхода к изучению нарративной и когнитивной природы лирики, представленного в работе Л. В. Татару. Анализ научных положений, заявленных в указанной работе, выявляет некоторую уязвимость применения методов когнитивной нарратологии в отношении лирических текстов.

Ключевые слова: когнитивная лингвистика; лирика; лирический дискурс; нарратология; наррация; событийность.

 

В статье Л. В. Татару предлагается обоснование нарративности лирического дискурса с позиций когнитивной лингвистики и ее производной — когнитивной нарратологии, что во многом обусловливает специфику теоретических положений и представленного анализа лирических стихотворений. Автор, справедливо оспаривая исключение лирики из сферы нарратологических изысканий, ставит перед собой задачу «доказать, что дискурсивная и когнитивная природа лирической поэзии делает ее нарративной». На наш взгляд, обращение к данной проблеме совершенно оправданно и необходимо, так как вопрос о нарративности лирического текста как в области нарратологических исследований, так и в теории литературы в целом, на сегодняшний день не имеет однозначного решения.

Традиционный и преобладающий в современной литературоведческой науке подход к изучению повествовательных структур и нарративных механизмов в художественном тексте по большому счету отрицает действенность наррации в организации лирического высказывания или отводит ей второстепенную роль [Корман 2006, 323, 334]. Базовой причиной отказа от включения лирики в сферу нарративных текстов является специфическая природа лирического дискурса, ориентированного на репрезентацию метальных движений человеческого сознания и обладающего автореферентным качеством: само высказывание становится событийным актом коммуникации. Разумеется, понимание лирики как непосредственного выражения авторских устремлений, заданное «Поэтикой» Аристотеля [Аристотель 2000, 150], в современном теоретическом контексте серьезно трансформировано и рассматривается сквозь призму многомерной субъектной системы и разветвленных способов реализации ментальных субъектных установок. Однако семиоэстетической основой лирического текста все же следует признать дискурс как самоценный онтологический поступок. В этом отношении мы согласны с концепцией В. И. Тюпы, в рамках которой обосновывается перформативная по своей изначальной сути природа лирики, предполагающая, что «коммуникативные действия» здесь «являются речевыми автопрезентациями, поскольку субъект перформативного слова не свидетель событийного действия и не рассказчик о нем, а сам действователь» [Тюпа 2013, 114].

Вместе с тем, генетическая укорененность лирического текста в дискурсивную пеформативность отнюдь не исключает возможность наррации в лирике. Историческое развитие литературных жанров и художественная практика (прежде всего — последних двух столетий, отмеченных сменой эстетической парадигмы и переходом от жанрового традиционализма к художественной модальности авторского мировидения) позволяет обнаружить обращение лирического текста к различным способам нарративной репрезентации бытия и тем самым позволяет ставить вопрос об особом, синкретичном, сегменте художественных текстов — нарративной лирике, совмещающей в себе установку на ментальное самополагание «я» в универсуме (перформативность) и повествовательное развертывание событийного ряда, в условиях которого и происходит свидетельствование субъекта о своем бытии. Отсюда становится возможным рассмотрение лирики в аспекте нарративной репрезентации, обусловленной ментальными проекциями «я» [Hühn, Schönert 2005, 2]. Главными же вопросами в этом отношении являются следующие: каковы критерии отнесения лирического текста к классу нарративных высказываний, и каков базовый принцип аналитики подобных структур?

В свете поставленных вопросов подход, предложенный Л. В. Татару, нам представляется несколько уязвимым, прежде всего, потому что автор настаивает на нарративности лирики как таковой, не проводя градаций между нарративным и анарративным началами в структуре лирического текста. В статье утверждается, что лирический текст, как и любой традиционный нарратив, содержит повествуемую историю. Наличие истории, складывающейся из ряда событий, то есть «изменений исходной ситуации: или внешней ситуации в повествуемом мире (естественные, акциональные и интеракциональные события), или внутренней ситуации того или другого персонажа (ментальные события)» [Шмид 2003, 13], очевидно предполагает онтологическую самостоятельность излагаемого, то есть эстетического завершения художественного целого посредством нарративного акта. Если признать, что лирике в целом присуща подобная самодостаточная репрезентация событийного ряда, то встает вопрос: в чем магистральное отличие лирического высказывания от эпического? Автопрезентация микрокосма лирического субъекта в этом случае перестает быть смысловым центром высказывания, а субъектная позиция лирического «я» становится идентичной эпическому нарратору. Л. В. Татару настаивает на том, что в лирике имеется «повествовательная инстанция, опосредующая дискурс между “говорящим” и читателем». Разумеется, обращение к подавляющему большинству лирических текстов показывает и на уровне читательской интуиции, и на уровне аналитического погружения в структуру текста, что такое тождество невозможно именно в силу проецирования ментальных движений и состояний лирического субъекта. Именно поэтому в лирике на первый план выходит «я» субъекта не в качестве посредника и свидетеля событий, а непосредственного участника переживания и событийного акта. Лирический субъект может приобретать функции нарратора, причем как диегетическго, повествующего о себе, так и экзегетичекого, повествующего о других, но и в этом случае его идеологическая и перцептивная «точки зрения» окажутся смысловым центром изложения и рецепции повествуемой истории, к которой он неотделимо причастен.

Учитывая этот маркированный признак лирического дискурса, Л. В. Татару отмечает свойственную лирике имитацию прямой коммуникации говорящего и адресата и справедливо указывает, что в лирическом тексте представлена «не столько сама история, сколько мысли и эмоциональный отклик нарратора на нее». Конечно, любая презентация внутреннего мира, реализуемая в постулировании ментального состояния (клятва, молитва, плач, хвала, вопрошание), предполагает наличие некой событийной (или, точнее, используя терминологию М. М. Бахтина, со-бытийной) упорядоченности универсума, вызывающей ментальную реакцию субъекта. Однако, на наш взгляд, наличие реконструируемого события, не данного непосредственно в акте высказывания, не позволяет считать это высказывание a priori нарративным, так как нарратив — это именно «изложение (как продукт и процесс, объект и акт, структура и структурирование) одного или большего числа реальных или воображаемых событий» [Prince 1988, 58]. Это не значит, что лирическая презентация «я» исключает событийную оформленность мироздания, данную в самом высказывании. Напротив, лирика вполне, как отмечено выше, способна контаминировать ментальное и внешнее, используя явные нарративные формы, но именно здесь и встает вопрос о границе нарративных и анарративных лирических текстов, который Л. В. Татару, к сожалению, нивелирует.

Изначально признавая лирику принципиально нарративным явлением, содержащим повествуемую историю (точнее, след этой истории), Л. В. Татару, вслед за Б. Макхолом [McHale 2009, 47], переносит спецификацию лирической нарративности в сферу стихосложения, указывая, что метрико-ритмические модели обусловливают здесь «сегментацию нарратива». Особенности стихотворной речи и в силу звуковой реорганизации вербальной структуры текста, и в силу перекодирования семантики знаков за счет «тесноты стихового ряда» [Тынянов 2002, 63—64] действительно влияют на презентацию наррации и, как следствие, на смыслообразование текста как целого. Но возникает вопрос: можно ли метрическую модель считать маркирующим признаком лирического нарратива? Эпическое повествование в целом ряде случаев также обнаруживает звуко-интонационные и метрические формы (например, поэмы Гомера), однако они не смещают нарратив в область лирического дискурса. В свою очередь, стихотворная драма не получает статуса нарративной или лирической, если в ней не обнаруживается, помимо метрики, иных параметров. Конечно, лирика преимущественно реализуется в сфере ритмико-интонационных моделей, ориентированных на звучащую речь, но все же вопрос о нарративности лирики, на наш взгляд, требует строгого разделения оппозиции «лирика — эпос» и «поэзия — проза».

Поэтому вряд ли можно согласиться с утверждением Л. В. Татару, что ритмическая композиция обусловливает нарративный характер лирики. Автор статьи отождествляет композицию и наррацию, с чем никак нельзя согласиться, так как композиционное строение текста — это, прежде всего, субъектная организация художественного текста, обусловленная конфигурацией «точек зрения» и соотношением внутритекстовых высказываний [Успенский 2000, 9—20; Тюпа 2002, 18], тогда как наррация «является результатом композиции, организующей элементы событий в искусственном порядке» [Шмид 2003, 158] и, соответственно, не может быть экстраполирована на любые художественные тексты. Любой лирический текст обладает композицией, но это совершенно не означает, что данная композиция организует наррацию.

Основываясь на базовых представлениях когнитивной лингвистики, Л. В. Татару утверждает, что нарративность, так же как и эмоциональность, является универсальным качеством человеческого сознания, поэтому наррация присуща любому речевому высказыванию, в том числе и лирическому. Данное положение современных когнитологов нам представляется сомнительным, так как оно не учитывает исторические механизмы формирования человеческого миропредставления, изначально определявшегося посредством мифа. Миф же по своей природе противостоит акту повествования. Как отмечает Е. М. Мелетинский, «миф диахроничен только в качестве рассказа о прошлых событиях, но в сущности он синхроничен, как манифестация мысли» [Мелетинский 2001, 22], и, соответственно, мифологическое сознание предполагает проживание события, но не рассказывание о нем, что четко обнаруживается в ритуальности, свойственной мифу. Наррация же возникает тогда, когда человек начинает выделять собственное «я» из единого бытийного потока, «когда прошлое отделяется от настоящего, этот мир — от того» [Фрейденберг, 1998, 274]. Историческая первичность мифа, таким образом, показывает, что наррация не является универсалией человеческого сознания, а значит, не может быть безусловной основой любого высказывания.

Автор статьи, определяя когнитивную природу лирики, возводит ее к категории жанра и отмечает, что «как бы далеко не уходила культура от своих первобытных истоков, стратегии индивидуально-авторских сознаний не влияют на жанр как ген-прототип». Обращение к жанру как основе структурных особенностей и смысловых интенций лирического текста нам видится особенно продуктивным в современном литературоведческом контексте, базирующемся на редукции жанровой парадигмы лирики последних двух столетий. Сложившееся представление о своеобразной «внежанровости» лирических произведений второй половины XIX—XX вв. наделяет лирику аморфными чертами и затемняет выявление эстетического смысла конкретного текста. Отметим, что «возвращение» лирики в область жанрового сознания предпринимается в работах В. И. Козлова [Козлов 2011] и В. И. Тюпы [Тюпа 2013]. В этом отношении постулирование Л. В. Татару связи повествовательной и когнитивной природы лирического высказывания с определенной жанровой моделью является важным условием проблематизации лирической нарративности.

Исходя из обозначенных теоретических положений, автор статьи предлагает образцы нарратологического анализа лирических стихотворений на материале творчества английских поэтов XVII—XVIII вв. Роберта Геррика и Томаса Чэттертона. Рассмотрение наррации в предлагаемых примерах базируется на реконструкции повествуемой истории, не вербализованной в самом тексте стихотворения, и, соответственно, возможность отнесения такого текста к нарративной лирике оказывается далеко не очевидной. Так, анализируя двустишия Р. Геррика «29. Любовь, что это» и «30. Рядом и вдали», Л. В. Татару персонализирует абстрактные универсальные сентенции, которые очевидно являются автореферентным актом ментального самополагания субъекта в универсуме (ср.: «Любовь есть круг, движимый неустанно / Одной лишь сладостною вечностью любви»). Реконструкция внетекстовых событийных предпосылок данного лирического высказывания приводит к пониманию данного высказывания как манифеста универсальности и повторяемости любовных переживаний человека вообще. Подобный вывод, на наш взгляд, доказывает как раз принципиальную анарративность данного текста, ритуализирующего событие и отменяющего его онтологическую исключительность и неповторимость. Подобную перформативность лирического высказывания обнаруживают и анализируемые в статье стихотворения-послания Р. Геррика, в которых событийность ситуации может быть только домыслена читателем, но не реализована в структуре текста.

Признаки наррации можно обнаружить в рассматриваемых Л. В. Татару стихотворениях Р. Геррика «180. Младенцу. Эпитафия» и Т. Чэттертона «Песня Менестреля». Нарративность здесь обеспечивается фабульностью высказывания, что реализуется на уровне причинно-следственных связей событийного ряда и изменением темпоральных координат изображаемого мира. Данные примеры, на наш взгляд, демонстрируют синтез автопрезентации микрокосма лирического «я» и повествовательного развертывания макрокосма, позволяя говорить о лирическом нарративе как особой структуре. Однако предлагаемый анализ этих стихотворений в большей степени сориентирован в область когнитивных признаков, концептуализирующих авторскую точку зрения поэтов на универсальные явления бытия, редуцируя собственно нарративный аспект структуры лирического текста.

На наш взгляд, исследовательская позиция Л. В. Татару преимущественно выявляет возможности когнитивной аналитики лирического произведения, тогда как нарративная спецификация лирики остается неочевидной. Вместе с тем, предлагаемый автором статьи подход к изучению наррации в лирическом тексте при всей своей методологической уязвимости способствует дальнейшей нарратологической рефлексии и поиску адекватных принципов исследования нарративных структур в лирическом дискурсе.

 

 

ЛИТЕРАТУРА

 

Аристотель

2000 — Поэтика // Аристотель. Риторика. Поэтика. М., 2000.

Козлов В. И.

2011 — Архитектоника мира лирического произведения. Saarbrücken, 2011.

Корман Б. О.

2006 — Целостность литературного произведения и экспериментальный словарь литературоведческих терминов // Корман Б. О. Избранные труды. Теория литературы. Ижевск, 2006.

Мелетинский Е. М.

2001 — От мифа к литературе. М., 2001.

Тынянов Ю. Н.

2002 — Проблема стихотворного языка // Тынянов Ю. Н. Литературная эволюция: Избранные труды. М., 2002.

Тюпа В. И.

2002 — Художественный дискурс (Введение в теорию литературы). Тверь, 2002.

2013 — Дискурс / Жанр. М., 2013.

Успенский Б. А.

2000 — Поэтика композиции. СПб., 2000.

Фрейденберг О. М.

1998 — Образ и понятие // Фрейденберг О. М. Миф и литература древности. М., 1998.

Шмид В.

2003 — Нарратология. М., 2003.

Hühn P., Schönert J.

2005 — Introduction: The Theory and Methodology of the Narratological Analysis of Lyric Poetry // Hühn P., Kiefer J. The Narratological Analysis of Lyric Poetry: Studies in English Poetry from the Sixteenth to the Twentieth Century. Hamburg, 2005.

McHale B.

2009 – Beginning to think about narrative in poetry // Narrative. 2009. Vol. 17.

Prince J.

1988 — A Dictionary of Narratology. Andershot, 1988.



© Чевтаев А. А., 2013.