Джон Пир (Тур — Париж, Франция)

СУЩЕСТВУЕТ ЛИ ФРАНЦУЗСКАЯ ПОСТКЛАССИЧЕСКАЯ НАРРАТОЛОГИЯ?

 

Аннотация. Последующий краткий историографический обзор продемонстрирует, что французская нарратология не делится на «классическую» нарратологию и «постклассическую нарратологию» в том смысле, в каком о них писал Дэвид Хёрман, или же нарратологии, смежные с другой областью знания, выделяемые Ансгаром Нюннингом. Наиболее значимые исследователи (Барт, Тодоров, Женетт) занялись другими вопросами, а Рикёр в переломной работе «Время и нарратив» противопоставил «семиотическую рациональность» «нарративному разуму» герменевтического типа, в то время как во Франции за исчезновением структурной лингвистики как вспомогательной науки не последовало возрождение нарратологии, происходившее в других странах с начала 1990-х гг. Теоретически ориентированное изучение нарратива продолжилось, но не всегда в рамках нарратологии — иногда в нелитературных сферах. Представляется, что французский дискурс-анализ предлагает концептуальную и методологическую основу для обращения к вопросам постклассической нарратологии.

Ключевые слова: нарратология; постклассическая нарратология; французская нарратология; нарратив; дискурс; дискурс-анализ.

 

1. Введение

 

Нарратология начала свое существование под эгидой теории литературы. Чтобы оправдать статус научно-теоретической системы постулатов и аналитических и описательных процедур, она, как и другие дисциплины, придерживающиеся структуралистской модели, восприняла структурную лингвистику как вспомогательную науку. Предполагалось, что благодаря таким данным нарративная теория приобретала надежную парадигму для выработки теоретической модели, общей для всех нарративов, существующих реально и потенциально. Под влиянием Соссюра внимание было сосредоточено на нарративном языке, который лежит в основе всех нарративов и противопоставлен нарративной речи конкретных нарративов, и это сопровождалось акцентом на описании, а не на интерпретации. Но если взглянуть более внимательно на системы, которые в действительности приняты теоретиками нарратива, предполагаемая роль структурной лингвистики как объединяющей парадигмы выглядит менее убедительно. Таким образом, (до)нарратологический анализ мифов Клода Леви-Стросса [Lévi-Strauss 1967 (1955)] превращает «функции» Проппа в «мифемы» по примеру доработки соссюрианской трактовки фонемы Трубецким и Якобсоном; семантическая теория А. Греймаса [Greimas 1983 (1966)], включая семиотический квадрат и модель актантных ролей, многим обязана трактовке Соссюра Ельмслевым и синтаксическому анализу именной группы Теньером; устанавливая «гомологическое отношение между предложением и дискурсом» [Barthes 1977 (1966), 83], «транслингвистика» Ролана Барта предвосхищает теорию и практику дискурс-анализа, который к тому моменту еще не существовал [см. Herman 2001, 2005 b, 574]; при создании трехуровневой модели нарративной грамматики (семантическая, синтактическая, вербальная) Цветана Тодорова вдохновила средневековая универсальная грамматика; модель предлагает соотносить качество с существительным и действие с глаголом; наконец, обращение Жерара Женетта к «типу лингвистической метафоры», благодаря которому возможно «организовать или, во всяком случае, сформулировать проблемы анализа нарративного дискурса в соответствии с грамматическими категориями глагола» [Genette 1980 (1972), 30], больше отсылает к традиционной грамматике предложения, чем к лингвистической теории. Ранние нарратологи рассматривали конкретные нарративы как несущие некое «нарративное сообщение», которое передается через опознаваемые элементы и комбинаторные принципы общей семиотической системы, поддающейся описанию, вдохновленному лингвистическим опытом (история и дискурс и многочисленные варианты этой оппозиции). Но различные постулаты, методологии и цели, принятые для продолжения этого анализа, все больше и больше заставляют усомниться в том, что к структурной лингвистике стоит апеллировать как к вспомогательной науке для теории нарратива. С точки зрения одного французского лингвиста, высказанной в 2000 г., «развитие нарратологии, несмотря на некоторое количество скорее метафорических терминологических заимствований (“нарративная пропозиция”, “модальность” и т. д.), мало чем обязано лингвистике» [Mainguenau 2000, 10].

 

2. От классической к постклассической нарратологии

 

С точки зрения постклассической нарратологии, эти расхождения могут быть неожиданными. Этот термин, предложенный Дэвидом Хёрманом в 1997 г. и более полно объясненный в 1999 г., обозначает возрождение и трансформацию нарратологии начиная с конца 1980-х гг., спустя несколько лет после упадка классической нарратологии. <Хёрман [Herman 1999, 4], ссылаясь на утверждение Мике Бал, считает, что классическая теория нарратива достигла «пика своего развития» в 1979 г., когда в Тель-Авивском университете состоялась конференция «Синопсис 2: Нарративная теория и поэтика фикциональной литературы»>. Как поясняет Хёрман, в то время как постклассическая нарратология более всеобъемлюща и способна к расширению своего предмета, чем ее предшественница, и та, и другая призваны улучшать модели описания и объяснения нарратива, понимаемого как сложная структура уровней, которую можно анализировать теми способами, использование которых в нарратологии обусловлено лингвистическим поворотом [см. Herman 1999]. И действительно, как пишет Моника Флудерник:

 

«Один из способов составить карту истории нарратологии — это <…> увидеть, как она воспринимала одну за другой лингвистические парадигмы, появляющиеся в двадцатом веке: структуралистскую (классическая нарратология); генеративную лингвистику (грамматика текста); семантику и прагматику (теория речевых актов, вежливых форм и т.д.); лингвистику текста (анализ разговора и анализ критического дискурса); а теперь и когнитивную лингвистику (когнитивная нарратология)» [Fludernik 2005, 48].

 

Далее она подчеркивает, что неспособность классической нарратологии адекватно подтвердить эмпирическую релевантность ее лингвистических категорий сейчас значительно компенсировалась смещением лингвистики в сферу когнитивистики (к которой также могли бы быть причислены дискурс-анализ и прагматическая лингвистика), что обеспечивает нарратологов обновленными лингвистическими моделями [Fludernik 2005, 50]. Оглядываясь назад, можно сделать вывод, что различия между моделями классической нарратологии, такие, как указанные выше, могут быть расценены как вестник не только кризиса, который должен был охватить изначальные теории и модели, но и динамики открытий, характерных для нарратологических исследований последних двадцати лет. В этом случае важно помнить, что постструктуралистскую нарратологию нельзя объединять с постклассической нарратологией, разновидностью которой она является.

Прежде чем выяснять, существует ли французская постклассическая нарратология и в каком виде, нужно отметить, что само это понятие было рождено в контексте, значительно отмеченном англоязычными исследованиями; немногие французские нарративные теоретики осмысливали свою работу, пользуясь этим термином. Парадигмы, характерные для постклассической нарратологии, распространяются и увеличиваются в числе в результате научных разработок, не вполне принадлежащих сфере франкоязычных исследований или же рассмотренных под иным для этой сферы углом. Таким образом, чтобы избежать поспешных и способных ввести в заблуждение заимствований, нужно сказать несколько слов о ключевых чертах постклассической нарратологии.

Единственный решающий фактор в росте новых парадигм для изучения нарратива — интеграция контекста в нарративную теорию и анализ. Это отражается не только в эволюции названных выше лингвистических теорий, но и в четырех основных сферах изучения. Контекстуализация нарратологии породила — если назвать только один пример — феминистскую нарратологию, которая, в частности, пыталась изучить формальный нейтральный характер нарратологических категорий путем указания на то, как голос, структура сюжета и т. д. приобретают гендерные характеристики. Текст может сам сигнализировать о таких гендерных характеристиках, что, в свою очередь, пробуждает в читателе интерпретативную стратегию и действия, возможность которых была исключена ранними нарратологическими исследованиями. Если принимать во внимание эти факторы, контекст восприятия (идеологический, социальный, психологический, этнический и т. д.) включается в описание и анализ текстов, как и эффект воздействия чтения на понимание историй (также изучаемый психонарратологией). Вторая сфера ассоциируется с так называемым нарративным поворотом, который происходил в течение 1990-х гг. (но это было уже очевидно, если судить по известному выпуску журнала «Communications», вышедшему в 1966 г.): она связана с расширением корпуса текстов, то есть включениемв него не только фикциональной литературы, но и широкого спектра нарративов, таких как нарратив во время разговора, нарратив в юриспруденции, медицине, психоанализе и т. д. В свою очередь, возросшее разнообразие нарративов, изучаемых постклассической нарратологией, открыло еще одно исследовательское измерение: нарративные элементы поэзии и драмы (межродовая нарратология) и невербальные формы наррации в пластических искусствах и музыке и (недавнее направление) в цифровых медиа (интермедиальная нарратология). Наконец, расширение классической нарратологии с целью включения не только фикциональных нарративов шло одновременно с новой междисциплинарностью, которая влияла на объект изучения и привела к взаимному обогащению подходов к нарративу, восходящих к дисциплинам и методологиям, которые ранее развивались в изоляции друг от друга: например, «натуральная» нарратология Моники Флудерник [Fludernik 1996] привлекает исследования в области анализа нарратива во время разговора; а когнитивная нарратология, которой занимаются, например, Дэвид Хёрман, Манфред Ян, значительно опирается на исследования в области когнитивистики. Все эти разнообразные разработки породили более синтетический и интегративный подход к нарративу, чем более ранний подход, сконцентрированный на тексте [см. Herman 1999, 11]: нарративные категории больше не рассматриваются «как “черты” или “характеристики” нарративных текстов, но как предполагаемые читательские возможности, говорящие о взаимодействии между читателем и текстом, между интерпретирующими сообществами и текстами, идеологией, закодированной в культуре, и читательским невольным или сознательным декодированием [Rimmon-Kenan 2002 (1983), 145]. В общем, нарратология, как утверждает Хёрман, когда-то «бывшая подразделом структуралистской литературной теории <…> теперь может обозначать любой принципиальный подход к изучению нарративно построенного дискурса — литературного, историографического, дискурса разговора, кино и др.» [Herman 1999, 27, н. 1].

Постклассическая нарратология — это не нечто объединенное. Скорее она охватывает множество так или иначе накладывающихся друг на друга парадигм и моделей и иногда даже несочетаемые теоретические предпосылки, методологии и цели. Поэтому о ней часто и говорят как о «нарратологиях». В статье, которая является существенным дополнением к знаковому вступительному тексту Хёрмана, Ансгар Нюннинг проводит исследование, которое описывает удивительный лабиринт «составных и сложных нарратологий», которые получили развитие за прошедшие годы [см. Nünning 2003, 258] <Эта статья также публиковалась на французском языке в книге: [Pier, Berthelot (2010)]>. Он составляет полезный список (хотя, по общему признанию, слишком упрощенный), сопоставляющий характеристики сконцентрированной на тексте структурной нарратологии с характеристиками контекстуально ориентированных более новых нарратологий. Нюннинг также указывает на противоречие между «наукой о нарративе» (Тодоров) и «самоназванными нарратологиями», замечая, что последние в одних случаях репрезентируют иные формы литературной теории, а в других — интерпретативные практики, лишенные теоретического обоснования, что является отличительной чертой нарратологии — состояние дел, которое он приписывает тому, что Дж. Г. Барри [Barry 1990] назвал «центробежной силой нарратологии» [Nünning 2003, 240—248]. Тем не менее, он взял на себя сложнейшую задачу — неформально и условно классифицировать не меньше, чем двадцать пять нарратологий, создав восемь широких и относительно гетерогенных категорий в дополнение к примерно двадцати видам применения, подходам и работам различной значимости для нарратологии [Nünning 2003, 249—251]. Далее Нюннинг предполагает, что такие теории могут быть расположены на одной шкале в порядке от «недотеоретизированного» полюса (новые исторические нарратологии) до «слишком теоретизированного» полюса (нарратологическая семантика, основанная на теории о возможных мирах), а феминистская нарратология при этом занимает промежуточную позицию [Nünning 2003, 256]. Не задаваясь вопросом о том, как каждая из этих двух конфигураций может быть предопределена классической нарратологией, он также особо отмечает, что структуралистская нарративная теория была не столь «монолитна», как часто думают, поскольку она распадается на, по крайней мере, четыре «ветви» или «варианта»: 1) семантическая нарратология / нарративная семантика; 2) нарратология, ориентированная на историю (синтаксическая нарративная теория); 3) дискурс-ориентированная нарратология; 4) риторическая / прагматическая нарратология [см. Nünning 2003, 246].

Нюннинг одобряет расширение границ нарратологического исследования. Но из-за опасения подорвать сами концепты и цели, которые являются определяющими чертами нарратологии, он также предупреждает, что не стоит объединять одним общим термином «постклассическая нарратология» все постоянно распространяющиеся нарративные теории. Чтобы сохранить ее статус отдельной дисциплины и избежать ошибок, когда ее концепты и терминология чрезмерно расширяются и выхолащиваются, он считает необходимым сделать ряд уточнений [см. Nünning 2003, 257—262]. Во-первых, нарратологию не стоит смешивать с «нарративными исследованиями»: этот широкий родовой термин обозначает разные дисциплины, подходы и формы критики, от теоретических вопросов, с одной стороны, до практических, с другой. Нарратология, наоборот, представляет собой особую форму нарративной теории. Во-вторых, несмотря на их междисциплинарную природу, различные нарративные теории, которые стали возникать начиная с 1980-х гг., лучше всего было бы объединить под заголовком «нарративная теория» как изучение форм и функций нарратива. Таким образом, историографическая, психологическая и лингвистическая нарративные теории, например, каждая в отдельности разработали свой аппарат методологических приемов и исследовательских целей для изучения форм и функций нарратива, которые отличны от приемов и целей нарратологии. Более того, нарратологию, классическую или постклассическую, не нужно путать с тем, что Дж. Принс [Prince 1995] назвал «нарратологической критикой»: различие между ними необходимо помнить, даже несмотря на то, что теория, принятая критиком, повлияет на его интерпретации и несмотря на то, что выводы нарратолога должны в конце концов пройти проверку на конкретных примерах. Наконец, Нюннинг задается вопросом о том, все ли постклассические подходы можно считать реальным применением нарратологических принципов и методологий. Например, он утверждает, что постколониальная нарратология или деконструктивистская нарратология являются либо простым применением нарратологического аппарата, либо теориями интерпретации, которые имеют мало общего с теорией нарратива.

Расширение спектра нарратологических вопросов, на самом деле, восходит к одному из основных текстов — «Введению в структурный анализ повествовательных текстов» Барта. Эта работа начинается с утверждения, что нарративы неисчислимы, универсальны, трансисторичны и транскультурны, что они могут быть переданы в разных медиа, что они открыты для изучения с разных точек зрения (исторической, психологической, социологической, этнологической, эстетической и т. д.) и что благодаря их универсальности они открыты для описания путем соотнесения их с «общей моделью», для которой образцом служит язык Соссюра [см. Barthes 1977 (1966), 79]. Новые нарратологии, появившиеся благодаря методологиям и точкам зрения, возникновение которых было обусловлено развитием дискурс-анализа, теории прагматики и речевых актов, логики возможных миров, когнитивных дисциплин и т. д., не претендуют на то, чтобы составлять централизующую модель, подобную предложенной Бартом. Напротив, как показывают доводы Нюннинга, новые научные разработки требуют переосмысления нарратологической программы в ответ на широкое распространение теорий и подходов, как и повторного определения места нарратологии по отношению к нарративным исследованиям, нарративной теории и критике.

Как бы ни приветствовались эти различия, все же остается определенное противоречие между позициями, обозначенными Бартом и Нюннингом. Если, как предлагает Барт, область нарративного анализа — это все нарративы, то нарративная теория в принципе — и, в частности, нарратология, чья определяющая характеристика, в соответствии с попыткой русских формалистов «отличить теории рассказывания от теорий романа» [Herman 2005 a, 24], — внимание к нарративу «как к самостоятельному объекту изучения» [Ryan 2005, 344], независимому от отраслей знания, вида медиа или жанра, — включает в себя нарративные исследования. Это так, если единственная цель нарративной теории — определить, чем нарратив является, а чем нет. <Хёрман [Herman 1999, 27, н. 1] признает, хотя и не открыто, то же самое, когда утверждает, что нарратология «более или менее взаимозаменяема с нарративными исследованиями», и затем сужает ее предмет, говоря, что она «относится к любому научно-теоретическому подходу к изучению нарративно организованного дискурса…»>. Более того, как нам напоминает название книги Дж. Принса [Prince 1982], задача нарратологии — определить формы и функции нарратива. Но разве антропологические, философские или лингвистические теории нарратива, объясняющие особенности соответствующих связанных с ними дисциплин и методологий, не соотносятся также с формами и функциями нарратива? Тот факт, что нарратологически ориентированные исследования стали рассматриваться в рамках контекста [см. Herman 1999, 8—9] <Обратите внимание, что размышления о контексте уже были предвосхищены Принсом в его наблюдениях за нарративностью и сутью рассказа, даже в рамках его формальной системы взглядов [Prince 1982, глава 5]>, отражает большую степень междисциплинарности, привнесенной такими областями, как, например, анализ нарратива во время разговора, который возник независимо от нарратологии, а значит, меньший упор на усложнении общей нарративной модели, но не на проведении различий между нарративом и другими формами культурной репрезентации. 

Что касается тонкого вопроса о взаимоотношениях между нарратологией и интерпретацией, это задевает нарратологии, предмет которых носит двойственный характер, за живое. Где заканчивается систематическая теоретическая работа и начинается интерпретация конкретных текстов? И когда интерпретация нарративно организованного дискурса начинает проникать в собственно теорию? Хотя здесь не существует идеального средства и неизменно действующего правила для того, чтобы решить, как провести различие, к таким вопросам, как показывают Том Киндт и Ханс-Харальд Мюллер [Kindt, Müller 2003], можно подойти со следующих четырех позиций: 1) автономной (структурная нарратология); 2) контекстуальной (постклассическая нарратология); 3) фундаменталистской (использование нарратологических концептов для наблюдения за интерпретациями и их оценки); 4) эвристической (нарратология, построенная таким образом, чтобы быть нейтральной по отношению к типу возможной интерпретации текста, но обоснованная поэтикой и риторикой).

В целом представляется, что движение от классической к постклассической нарратологии — это скорее эволюция, а не революция [см. Prince 2003 b]. Более того, разнообразие влияний (со стороны лингвистики, антропологии, риторики, психоанализа, философии), разница подходов и ключевые аспекты, обозначенные в ранних разработках, на самом деле, заложили основу и указали путь для дальнейшего развития, в ходе которого спор должен был продолжиться, вооружая нарратологию новыми парадигмами и методологиями.

 

3. Франкоязычная нарративная теория

 

Если попытка Ансгара Нюннинга обозначить карту англоязычной постклассической нарратологии или нарратологий была частично обусловлена многообразием подходов к нарративному исследованию, претендующему (даже если и ложно) на статус нарратологии, нельзя сказать то же самое о франкоязычной нарратологии. Сегодня во Франции будет признано всеми, что существуют две нарратологии, отражающие различие между историей и дискурсом: «Одна — тематическая в широком смысле слова (анализ истории или нарративного содержания), другая — формальная или, скорее, модальная (анализ нарратива как способа «репрезентации» историй в его отличии от ненарративных модальностей, таких, как драматическая или, без сомнения, другие, не принадлежащие к литературе)» [Genette 1988 (1983), 16].

<Ф. Бертло [Berthelot 2005 a, 2010] демонстрирует преобладание этих двух нарратологий в его изучении «трансфикциональной литературы»; рассматривая широкий корпус романов, он делит трансфикциональные произведения на те, в которых нарушается устройство мира, и те, в которых нарушаются законы построения нарратива. Для рассмотрения этой темы на английском языке см. [Berthelot 2005 b]. См. также материалы семинара И. Йокари «Вымышленный рассказ» (Университет Ниццы, 2011 и 2012) [Yocaris 2011, 2012]>.

На самом деле, существует очень мало, если существует вообще, французских приверженцев феминистской, постколониальной или культурологической составляющей нарратологии. Это, впрочем, не означает, что нарратологические концепты в отдельных случаях не включаются в ресурсы, к которым прибегают специалисты, работающие в этих областях. Также это не означает, что франкоязычная нарратология, хотя и слабо ассоциируемая многими со структуралистским движением, не развивалась со времен публикации работы Женетта «Новый повествовательный дискурс» («Nouveau discours du récit») в 1983 г., которая, как можно утверждать, поставила точку в развитии классической нарратологии в том ее виде, в каком она развивалась во Франции в течение почти двух десятилетий. Скорее это указывает на то, что французские литературоведы в целом не принимали участие в «возрождении» нарратологии, начавшемся в конце 1980-х гг. Главные участники уже стали преследовать другие цели, и работа, продолжавшаяся в сфере нарративной теории вплоть до начала текущего десятилетия и даже после этого (если не принимать в расчет кодифицированные методы, необходимые для схоластических целей), не следовала теми путями развития, которые можно было бы легко уподобить описанным в первой части этой статьи. Действительно, прекрасный комплексный обзор международных исследований в указанной сфере, выполненный Мариэлль Абриу и опубликованный в 1995 г., не отсылает к новым разработкам, за исключением последнего замечания, в котором она привлекает внимание к «несправедливо забытому вопросу <…> о различии между письменным нарративом и устным нарративом, которое, очевидно, нельзя смешивать ни с различием между литературным и нелитературным, ни с различием между фикциональным и нефикциональным» [Abrioux 1995, 200]. 

С другой стороны, также важно, что статья Абриу появилась только год спустя после немецкого перевода работы Женетта «Повествовательный дискурс» («Discours du récit: essai de méthode», 1972) —через четырнадцать лет после публикации английского перевода… Таким образом, то, что справедливо в отношении «англо-американского и французского структуралистских подходов к нарратологии» — что они «совершили своего рода скачкообразное развитие, в разном темпе следуя параллельным эволюционным траекториям» [Herman 2005 a, 26] — также справедливо и в более широком смысле, для развития нарратологии в целом — и классической, и постклассической, и вообще в отношении разнообразных, хотя иногда и пересекающихся путей, которыми нарративная теория шла начиная с конца девятнадцатого столетия.

1983 г. также важен, поскольку в это время вышел первый том трехтомника Поля Рикёра «Время и рассказ» [Ricœur 1983—1985]. С точки зрения феноменологической герменевтики, работа Рикёра вновь ввела в нарративную теорию ряд вопросов, к которым нарратологи, осознанно или в результате используемой методологии, не обращались или рассматривали до сих пор только в малой степени. Среди многих вопросов, рассматриваемых в этой фундаментальной работе, здесь нужно упомянуть о трех формах мимесиса, которые структурируют всю аргументацию Рикёра. <Последующий краткий анализ основан на работе Рикёра: [Ricoeur 1984 (1983), глава 3]>.

Мимесис 1 соответствует «предпониманию мира действия», в котором обязательно воплощен любой нарративный сюжет. Он характеризуется не только символическим и временным измерениями, но также и «сетью смыслов», что позволяет делать различия между действием (состоящим из целей, мотиваций и агентов) и физическим движением. В пределах этой сети смыслов соотношение предположения и трансформации установлено в границах «практического понимания» и «нарративного понимания»: как указывает Рикёр, последствием может быть то, что структурный анализ нарратива <под структурным анализом нарратива понимаются работы В. Проппа и А. Греймаса, хотя Бремон и другие исследователи, работающие над формальной структурой нарративного содержания, также могут быть упомянуты в этом контексте> имплицитно или эксплицитно включает в себя феноменологию «делания» (faire). Такая феноменология является прототипом и делит некоторые черты с «вымышленными мирами» как ментальными построениями в когнитивной нарратологии. Мимесис 2 — это сосредоточение семиотического посредничества, к которому может быть возведена наука текста. Именно здесь происходит операция «конфигурации» через «интригу» (mise en intrigue) — термин, восходящий к аристотелевским muthos и peripateia и философии времени Августина. Рикёр не только говорит о сюжете, обращаясь к нарратологическим моделям, — это принципиально отсутствовало в классической нарратологии [см. Pier 2008, 118—119] — но также на этом уровне появляется оппозиция «фикциональный нарратив — исторический нарратив», различие, которое классические нарратологи не проводили. Наконец, мимесис 3 указывает на совпадение миров текста и адресата. Это означает, среди прочего, что акт чтения выступает вектором способности сюжета моделировать опыт, а также что коммуникация в нарративных контекстах вызывает огромное количество дополнительных вопросов, которые были особенно чужды [bête noire] классической нарратологии и структурализму в целом. <Для рассмотрения широко употребляющегося понятия «реферативной иллюзии» см. [Pavel 1986, 6]. С точки зрения аналитической философии и подхода возможных миров к литературе, он объявляет мораторий структурализма на репрезентационные темы. Об общей критике использования лингвистики французским структурализмом см. [Pavel 1989 (1988)]>.

Помещая нарратив в рамки трех форм мимесиса, Рикёр задается вопросами, которые не освещались нарратологическими моделями, развивавшимися под эгидой структурализма. Одно из ключевых понятий, родившихся в результате этой работы, которое получило дальнейшее развитие в нескольких вариантах, — «нарративные способности». Оно отличается от семиотической рациональности, управляющей нарратологическими теориями, которые лишают нарратив временного измерения путем попыток моделировать нарративную «логику». Такие теории не могут описать время как «нечто временное», испытываемое феноменологически, временное, чьим средством проникновения в нарратив, и в фикциональный, и в фактуальный, является сюжетное воплощение.

Сдвиг критериев в изучении теоретических вопросов, привнесенный герменевтическим изучением нарратива Рикёром, на самом деле входит в более общую тенденцию во французской науке как к развитию ненарратологических подходов, так и к размышлениям о нарративе вне литературных дисциплин. Все эти направления не могут быть здесь полноценно осмыслены. Но можно отметить несколько примеров в области философии, историографии и антропологии.

Философов «Время и рассказ» заставили обсуждать такие вопросы, как статус теории действия по отношению к сюжету, проблема нарративной идентичности субъекта, переплетение (entrecroisement) фикционального и идеографического письма через временное состояние и проблема артикуляции нарративных способностей в сферах герменевтики, этики и поэтики [см. Bouchindhomme, Rochlitz 1990]. В теории фикциональности Жан-Мари Шеффер [Schaeffer 1999] настаивал на поддержании различия между фикциональным и нарративом — терминами, которые слишком часто употребляются литературными критиками в качестве синонимов. Вымысел, как утверждает он, универсальная онтологическая способность, необходимая для когнитивного и эмоционального развития (дети учатся, играя воображаемые роли, и т. д.), в то время как с филогенетической точки зрения это социальная деятельность, которая становится культурной институцией, как только принимает художественную форму. Теория фикциональности Шеффера интегрирует платоновское понимание мимесиса как «иллюзии» или условия «как если бы» и мимесиса у Аристотеля, понимаемого как когнитивное моделирование действий в соответствии с необходимостью, правдоподобием или возможностью. <См. также [Schaeffer (2009, 103—104)]>. Вымысел является формой миметического моделирования, используемой различными способами, и он осуществляется через фикциональное погружение, преаттентивную симуляцию, вызванную миметическими «приманками», через которые адресат попадает в вымышленный мир. <Книга Шеффера стала толчком для последующих исследований и споров; см. особенно [Flahault, Heinich 2005]. О фикциональном погружении см. [Schaeffer, Vultur 2005]>.

Контрастирует с прагматическим подходом Шеффера семантически ориентированная литературная теория возможных миров. В связи с предшествующим отсутствием перевода основных работ на французский язык, эту область исследований очень мало знают во Франции. Ситуацию исправила недавная публикация сборника статей ведущих исследователей в области литературной теории возможных миров. <Эта публикация стала результатом работы семинара Франсуазы Лавока в 2005 — 2006 гг. в Университете Париж VII имени Дени Дидро (см. [Lavocat 2010])>

Что касается историографии, возможна отсылка к работам Хейдена Уайта, на которые частично повлияли труды Рикёра. Они посвящены литературной форме и нарративным стратегиям, принятым при написании истории. Рассматривая эпистемологию историографии более конкретно во французском контексте, Поль Вейне [Veyne 1984 (1971)] критирует и структуралистскую, и марксистскую теории, как и историю в качестве научного объяснения, и, делая так, он защищает роль сюжета в написании истории. Понятие «программ правды» также выдвигается Вейне [Veyne 1988 (1983)]. Это системы верований, которые, например, позволили грекам принять мифы как исторически правдоподобные или другим обществам относиться к историям о сакральном и профанном в соответствии с разными стандартами исторической правды. В исследовании исторического случая Луи Марен [Marin 1978, 1981] рассматривал нарратив как форму политической риторики или аргументации в специфическом историческом контексте Франции XVII в. Точка отсчета здесь не теоретический статус нарратива или его ключевые черты: скорее, написание истории, но также и басен, мемуаров, историй о путешествиях и т. д., и образ монарха рассматриваются как взаимозависимые, формирующие «ловушку», рожденную из взаимообмена между нарративом власти и властью нарратива.

В области социальной антропологии Марк Оже [Augé 1997] изучал «этнические фикциональные произведения», циркуляцию фикциональных произведений в социуме и их появление в определенные исторические моменты. Воспринимая как основную ситуацию роли нарраторов-агентов и свидетелей-наррататоров и статус событий в нарративах о снах, противопоставленных нарративам одержимости шаманскими силами в африканском и америндианском обществах, Оже демонстрирует, inter alia, что нарратор снов чувствует загадку присутствия второй, другой части «я»; при этом в нарративах одержимости внешними силами нарратор сталкивается с загадкой отсутствия, второе «я» характеризуется идентичностью. В современных обществах, сталкивающихся со смешением реальности и моделей (Бодрийяр, Вирильо) и с окончанием «великого рассказа» (Лиотар), эти дискурсивные позиции возникли вновь; но они слились с фикциональными произведениями таким образом, что сочетают воображение и память в широком спектре коллективных и индивидуальных форм.

Изучая античные греческие тексты, Клод Калам [Calame 2005, 2009 (2006)] сочетал подход культурной и социальной (скорее, чем структурной) антропологии с дискурс-анализом, который ставил акцент на прагматике высказывания. Исключая хайдеггерианскую концепцию временности у Рикёра, которая стремится превратить парадоксы феноменологии вульгарного или объективного времени в «прожитое время», Калам предлагает восстановить нефеноменологическое календарное время для организации социального пространства. Он перемещает центр рикеровского тройного мимесиса, чтобы дополнить сюжетное воплощение «превращением в дискурс» (mise en discours) на уровне конфигурации (мимесис 2), вводя, таким образом, «лингвистическое время», отличное от календарного времени, но дополняющее его комплексным набором отношений. Эта текстуальная система, вместе с антропологической перспективой, применяется к корпусу текстов, мало связанному с современной литературой, и рассматриваются выводы тщательных анализов, проведенных Каламом в отношении ряда существующих критических парадигм (структурализм, гендерные изучения, философский идеализм, неомистицизм). <Для обзора этой критики см. в особенности [Calame 2009 (2006)]>. Сосредотачиваясь на современных примерах, Кристиан Салмон [Salmon 2007] изучал употребление нарратива в социальном контексте, которое стало распространяться со стремительным ростом рассказывания историй в сфере маркетинга. Начиная с 1980-х гг. благодаря новым технологиям рассказывание историй стало использоваться в форме стандартных сценариев, касающихся человеческих ресурсов, мультимедийных моделей, произведенных Голливудом для «виртуальной» тренировки строевых солдат, для мастеров медийных манипуляций, участвующих в электоральных кампаниях, и для проектирования политической информации. Эта форма «прикладной нарратологии», так скажем, наступает на пятки «нарративному повороту».

В каком-то смысле, рикёровские «Время и рассказ» и другие нарративные исследовательские программы, перечисленные выше, можно рассматривать как многообразие ответов на неспособность структуралистской нарратологии достичь ее оригинальной цели, а именно развить науку о литературе по примеру такого же стремления Соссюра в отношении семиологии как будущей науки о знаках. Хорошо известно, что вскоре после издания его «Введения» (1966) Барт стал дистанцироваться от этого типа проекта, если быть точным, из-за его «сциентизма». Ряд его исследований в течение этого периода свидетельствуют об этом изменении пристрастий («L’effet de réel» [Barthes 1968], «La mort de l’auteur» [Barthes 1968], «S/Z» [Barthes 1970], «De l’œuvre au texte» [Barthes 1972] и т. д.). Это новое направление деятельности охарактеризовано в целом в его программной работе «Texte (théorie du)» [Barthes 1973], которая описывает негативную герменевтику с опорой на определенные позиции, занятые Деррида, Кристевой и авторами журнала «Tel Quel». Формулируя определенное количество постулатов, Барт обозначает подход, действие которого заключается в подрыве самих предпосылок, на которых основывается структурный нарративный анализ: «кризис» знака, оборачивающийся разрушением сигнификации; идея, что каждый «метаязык» — это язык и что текст «деконструирует» язык коммуникации; принцип, согласно которому в результате акта высказывания (и, таким образом, наррации) возникает не значение, а «сигнификация», которую нельзя изучать, пользуясь категориями коммуникации, репрезентации или выражения или же категориями лингвистики и риторики. Более того, Барт обращает внимание скорее на процесс структуризации (structuration), а не на структуру, и он считает текст интертекстуальным полотном цитат, а не эмпирической данностью; отсылая к Кристевой, он противопоставляет «фенотекст» как объект семиологического или структурного анализа «генотексту», набору операций, происходящих в подсознательном, который образует человеческого субъекта; он предлагает новую форму анализа, названную «семанализом», исследования в рамках которого находятся на внешнем уровне между лингвистикой и психоанализом; наконец, понятие écriture [письмо] представлено как текстуальная стратегия, нацеленная на новое определение отношений между отправителем и получателем, свободная от формальных ограничений жанров и наук о языке.

Текстуальная теория, отражающая эти принципы, проиллюстрирована знаменитым микроанализом рассказа Бальзака «Сарразин». В этом случае Барт, исследуя означающее изнутри, чтобы проследить его «продуктивность» через пять кодов, указывает, что «для многообразного текста не может быть нарративной структуры, нарративной грамматики или нарративной логики» [Barthes 1970, 12]. В одинаковой степени поразительно и значимо то, что франкоязычные исследования, представляя тем самым противоположность англоязычным, не сделали никаких усилий, чтобы превратить эти идеи в теории, претендующие на статус нарратологии — постструктуралистской (например, [Gibson 1996])  или постмодернистской (например, [Cornis-Pope 1990]).    

Для всех попыток Барта радикально развести текстуальную теорию и его более раннюю теорию нарратива справедливо то, что он продолжал ограничивать лингвистический анализ фразой, утверждая, что предложения создать «лингвистику дискурса» опираются или на риторику, которая «устарела», стилистику, которая «очень ограничена», или метаязык, который изучает высказывание (énoncé) скорее снаружи, чем внутри текстуального пространства высказывания [Barthes 1973, 1016]. На самом деле, выбор Барта — не следовать новым веяниям в сфере трансформационно-порождающей грамматики, текстовой лингвистики, дискурс-анализа, анализа разговора, прагматики и философии языка, которые уже стали вытеснять структурную лингвистику. Скорее он по-новому смотрит на структуралистские принципы, которые восходят к деконструктивизму Деррида и которые были описаны Франсуа Доссом как «ультраструктурализм»: разоблачает логоцентризм путем радикализации структурной логики, и децентрация порождает бесконечную игру различий и отсрочек [см. Dosse 1992, 30—47]. Для франкоязычного структурализма и, в частности, для нарративных теорий, которые последовали за ним, результатом была ориентация нарративного исследования на направления, отличные от тех, в которых эти теории могли бы развиваться. Тем не менее, как с тех пор стало более очевидно, наследие ранней нарратологии — преобразовать «соотношение между критико-теоретическим и лингвистическим анализом» [Herman 2001, § 6].

С этой точки зрения, классическую нарратологию можно рассматривать как закладывающую основу для нарративной теории, укорененной в «текстовой науке» или в «науках о тексте». Такая текстовая наука не является вспомогательной дисциплиной для естественных наук — «сциентизм» был остановлен Бартом и его последователями, — но стоит ближе к немецкой идее науки о тексте (Textwissenschaft) — организованной системы концептов и аналитических и оценивающих процедур, применяемых к дискурсу в его многообразных формах, одной из которых является нарратив. <Подобная программа была обрисована Франсуа Растье [Rastier 2001], который предлагает заново артикулировать лингвистику, семиотику, компьютерную филологию, «материальную» герменевтику, риторику, стилистику, тематику и общую поэтику в рамках семиотики культур>. Как ни предполагать, что лингвистические модели, созданные под влиянием Соссюра, вносят вклад в рост методологически усложненных теорий нарратива, все же это слабо соотносится с дискурсно-аналитическими парадигмами, которые выходят за пределы предложения. <Двусмысленное «гомологическое соотношение» между предложением и дискурсом, сформулированное Бартом [Barthes 1977 (1966), 83], было рассмотрено с иной точки зрения ван Дейком [van Dijk, 1972], например, который писал о микроструктурах и макроструктурах текста>. В целом, классическая нарратология не обладала достаточно усложненным концептуальным и методологическим аппаратом, чтобы работать с результатами, полученными в рамках первоначального проекта.

 

4. Французская постклассическая нарратология?

Французский дискурс-анализ

 

После этого краткого обзора путей развития постклассической нарратологии и некоторых соображений относительно того, почему франкоязычная нарративная теория не была активным и непосредственным участником «реннесанса» нарратологии, мы можем рассмотреть вопрос о подлинно французской постклассической нарратологии. Если учитывать, что франкоговорящие нарратологи не следовали различным «нарратологиям», культивируемым в других странах, ответ на вопрос, существует ли французская постклассическая нарратология, — «Нет». На сегодняшний день тематические и интерпретирующие нарратологии, классифицированные Нюннингом, не прижились на французской почве; если нарратологические принципы все-таки применяются (например, explication de texte), это часто  происходит не в полном объеме и, как правило, ограничивается описанием, упуская из виду концепты, методы и цели нарратологических исследований.

Однако рассматриваемый в единственном числе вместо множественного, этот ряд исследований во франкоязычной сфере можно квалифицировать как постклассическую нарратологию. Вообще говоря, эти исследования выполняются теоретиками, занявшими скептическую позицию в отношении различных концептов и аналитических процедур, на которых сосредотачивалась классическая нарратология, хотя и не с целью критики или подрыва авторитетных учений о нарративе во всем их многообразии. В духе первых страниц работы Барта 1966 г., данный проект представляет собой осмысление концептов и аналитических процедур на основе парадигм, которые в той или иной степени наследовали структурализму. Результат, не являющийся «объединенной» нарративной теорией, может быть охарактеризован как часть науки о тексте, образующая ветвь analyse du discours. Этот analyse du discours, или «дискурс-анализ», шел путями, которые не вполне соотносимы с дискурс-анализом, практикуемым в англоязычной научной традиции, хотя оба они возникли из осознания необходимости изучать язык за пределами предложения и принимать во внимание контекстуальные и прагматические особенности дискурса <«Термин “дискурс-анализ” используется в широком диапазоне значений <...> для описания деятельности на стыке таких разноплановых дисциплин, как социолингвистика, психолингвистика, философская лингвистика и компьютерная лингвистика» [Brown, Yule 1983, viii]. Для этих авторов дискурс-анализ включает в себя «язык транзакции» («фактическая или предполагаемая информация») и «язык интеракции» («использование языка для установления и поддержания социальных связей» ) [Brown, Yule 1983, 1—3]. Т. Ван Дейк [van Dijk, 1985] прослеживает путь дискурс-анализа (который он уподобляет Textwissenschaft [науке о тексте]) от начала 1970-х гг. до времени опровержения формальной, не связанной с контекстом трансформационно-порождающей грамматики, а также до появления теории речевых актов, грамматики текста, обнаружения связи между исследованиями искусственного интеллекта и психологии памяти, анализа разговора и этнографии коммуникации. Р. Де Богранд [de Beaugrande 1985] указывает, что лингвистика текста и дискурс-анализ развивались «по разным и иногда противоречивым  шаблонам» и призывает к плану исследований, который будет охватывать и текст, и дискурс [de Beaugrande 1985, 41]. В одной из недавних работ, в «Общем введении» к четырехтомной антологии «Критика дискурс-анализа» М. Тулан утверждает: «Потому что КДА [критический дискурс-анализ] всегда видит язык как дискурс, который толкует социальные интересы и толкуется ими (“мыслью” или идеологией, властью, гендером, классом, расой, политикой), одним из первых моментов, которые следует отметить, — что он придерживается неавтономной теории языка: языки не изучаются как автономные, однородные, структурированные объекты, стоящие в стороне от носителей и обществ, которые питают и обновляют их» [Toolan 2002, xxiii]>. Он отражает фундаментальное и комплексное изменение, которое началось в конце 60-х гг. с упадка структурной лингвистики и автономности текста с его «кодами», возросшей благодаря вниманию к контекстуальности смысла и достижениям лингвистики текста, социолингвистики, психолингвистики, теории аргументации, анализа разговора, стилистики и т. д. Что касается французского дискурс-анализа, которым пользуется нарративная теория, то различия в подходе и в фокусе внимания, конечно, существуют, но нельзя сказать, что они привели к возникновению множества нарратологий, приспособленных к определенным темам, школам интерпретации, дисциплинам или объектам анализа.

С целью экономии места мои соображения, касающиеся французского дискурс-анализа и его важности для нарративной теории, будут в основном опираться на перечень публикаций Жана-Мишеля Адама, в которых нарратив помещен в рамках общей теории дискурса, не сводящей нарратив к тексту или к структуре (как в структурализме), не растворяющей его в текстуализме (постструктурализм) и при этом не превращающей все формы дискурса в нарративные парадигмы (вопрос о «нарративной повсеместности»). <О повсеместности нарратива см. «Путешествующий концепт нарратива» [Hyvärinen, Korhonen, Mykkänen 2006]. Это интересное продолжение работы А. Нюннинга [Nünning 2003] содержит несколько важных мыслей, посвященных рассмотрению «нарративного поворота»: например, Ш. Риммон-Кенан [Rimmon-Kenan 2006] отмечает, что с самого начала концепт «нарратология» обладал потенциалом для широкого проникновения в области, которые имеют мало общего с нарративом, и, таким образом, она поддерживает необходимость размышлений о differentia specifica [характерных особенностях (лат.)] нарратива. М. Хивэринен [Hyvärinen 2006] видит расхождение между нарратологическими теориями, в пределах которых, как правило, ведутся споры о критериях для выделения нарратива, и теориями «нарративного поворота», которые радикально расширили спектр нарративов, включив в область их существования социальные науки. Дж. Филан [Phelan 2005] указывал на риски, связанные с «нарративным империализмом»>. Последовательно развивающиеся с середины 1970-х гг. до настоящего времени, исследования Адама включают множество источников в лингвистических науках и литературной теории. Как и другие специалисты в этой области, Адам считает, что дискурс-анализ, в радикальном отходе от структурной лингвистики как вспомогательной науки, восходящей к классической нарратологии, лежит на пересечении гуманитарных наук, в частности, лингвистики, социологии и психологии.

 

5. Текст и дискурс 

 

Принципиальный фактор, который необходимо принимать во внимание, — то, что если нарратологические системы эксплицитно или имплицитно адаптируют ту или иную версию пары «история / дискурс» <Я не буду останавливаться на этих спорных и по-разному интерпретируемых терминах, но отошлю читателя к определениям истории и дискурса в словаре Принса [Prince 2003 a (1987), 21, 93]. Комментарии см. [Pier 2003, 78—83)>, дискурс-анализ подходит к объекту изучения с более широкой точки зрения на текст и дискурс. <Отметим, что словарь Принса [Prince 2003 a (1987)] не содержит  статьи «Текст»>. Текст может рассматриваться двумя способами: 1) как абстрактный объект текстовой лингвистики, регулируемый текстурой, или когезией (грамматическими и стилистическими зависимостями на уровне микролингвистики), и структурой (иерархическая сеть с соотносящимися элементами с относительно автономной внутренней организацией на макролингвистическом уровне) или 2) как высказывание (énoncé), то есть сингулярный эмпирический объект, возникающий в результате акта высказывания (énonciation), формирующий объект анализа отдельных текстов и учитывающий контекст речевого взаимодействия, а также интенциональность (отношение говорящего) и допустимость (отношение слушающего) [см. Adam 2001 (1992) 15; 1999, 40; 2005, 28—29; Charaudeau, Maingueneau 2002, 570—572; de Beaugrande, Dressler 1981]. Следует отметить, что акцент здесь делается на тексте и текстах в целом, а не на каком-либо конкретном типе текста, как терминологически предполагается парой «история / дискурс».

Что касается дискурса, этот термин имеет отношение к единицам языка, находящимся за пределами предложения, то есть к тексту (в англоязычном словоупотреблении). Однако дискурс имеет также и другие значения, одно из которых включено в модусы высказывания Эмиля Бенвениста «история / дискурс» (histoire / discours; cм. [Benveniste 1990 (1966), 225—257]) — важный источник основного для нарратологии разграничения. <Короче говоря, histoire [история] состоит в высказываниях от третьего лица, которые исключают «автобиографические» формы, в то время как discours [дискурс], в первом и третьем лице, включает в себя «все высказывания, которые предполагают говорящего и слушающего, и первый намеревается определенным способом повлиять на второго» [Benveniste 1990 (1966), 242]; курсив мой — Д. П.>. С другой точки зрения, дискурс во французской лингвистике рассматривается как язык, заключенный в контекст в ходе межперсонального или интерсубъектного взаимодействия, и приобретает, таким образом, социально-исторический статус. Более того, дискурс есть результат различных ограничений, налагаемых на язык как систему (langue): набора высказываний в пределах данной «дискурсной формации» (Фуко); типа (например, политический дискурс), который образует неограниченное множество различных жанров (теледебаты, религиозные или политические брошюры и т. д.); статуса собеседников (работодатель, работник и т.д.), функции (полемической, педагогической и т. д.) [см. Charaudeau, Maingueneau 2002, 186, 592; Marnette 2005, 7].                    Отдельным аспектом французского дискурс-анализа, который влечет за собой важные последствия, является тот факт, что он занимает двойственную позицию по отношению к языковым единицам, выходящим за пределы предложения. Как словесная последовательность с границами, обозначенными сменой говорящих, языковая единица является, с одной стороны, высказыванием (а не предложением, то есть грамматической единицей), с другой стороны, дискурсом — как результат социально-исторически (и когнитивно) детерминированного акта коммуникации. Аналогичные отношения складываются между текстом, понимаемым как лингвистическая единица, производимая актом высказывания и дискурсом. В этом случае тот же самый текст анализируется в качестве социодискурсивного взаимодействия: оно принимает форму сознательного общения между собеседниками, при котором соблюдаются определенные нормы: такие, как грамматические правила данного языка или речевые жанры <Бахтинское понятие речевых жанров будет рассмотрено ниже>; более того, это общение происходит в мире других дискурсов <Ж.-М. Адам [Adam 1999, 85] уподобляет термин «интердискурсивность» женеттовской [Genette 1997 (1982), 1) «транстекстуальности»: «все, что включает текст в отношения, явные или завуалированные, с другими текстами». О преобладании интердискурса над дискурсом см. [Maingueneau 1987, 81—93] и [Maingueneau 2002, 324—326]. С 1980-х гг. «дискурсные формации» Фуко были в значительной степени релятивизированы интердискурсом, который считался более лояльным в отношении форм, не носящих характера доктрины, и был лучше адаптирован для анализа семиотического функционирования дискурса [см. Charaudeau, Maingueneau 2002, 269—272]. О критике раннего французского дискурс-анализа и его связи с диалектическим материализмом Альтюссера см. [Rastier 2001, 243—246]. О соотношении между текстуальностью и интертекстуальностью см. [Heidmann, Adam 2010]>.

Конкретнее, текст, по Адаму [см. Adam 1990, 23; 1999, 36—41, 2005, 19—20, 24, 31], включается в дискурс, а не наоборот. Это знаменует собой явный поворот от структуралистского понятия текстовой имманентности и, тем более, от истории и дискурса в стандартных нарратологических моделях. В этом отражается более прагматическая концепция дискурсивных практик и стратегий коммуникации, поскольку подчеркивается контекст условий порождения, восприятия и интерпретации текстов. В результате анализ конкретных дискурсов, который включает в себя лингвистику текста, уделяет особое внимание сложному взаимодействию между определениями текста, которые работают по принципу «снизу вверх», и определениями дискурса, которые упорядочивают высказывания «сверху вниз», руководствуясь критериями социального взаимодействия и речевыми жанрами <См. [Charaudeau, Maingueneau 2002, 185—190, 221—223] и [Marnette 2005, 8]. В аналогичном аспекте, но с акцентом на прагматике высказывания, Калам (например, [Calame 2000 (1986), 2005] различает «интра-» / «экстратекстовые» и «интра-» / «экстрадискурсные» концепты, восходящие к работам Бенвениста, Якобсона, Бюлера и Греймаса. Интердискурсные операции включают в себя утверждения (сделанные от третьего лица) и выдвижение этих утверждений в акте высказывания (от первого и второго лица). Высказывание возникает, будучи произнесено в конкретное время и в конкретном пространстве, и расположено между произнесенными высказываниями и экстрадискурсивной реальностью>.

 

6. Дискурс между композиционной структурой и речевыми жанрами

 

Анализ дискурса исходит из предпосылки, что текстовые единицы подлежат двум типам текстуализации. Первый, на котором сосредоточена лингвистика текста, предполагает деление текста на текстуру (грамматика предложения и связи за пределами предложения), композиционную структуру, семантику, высказывание (ситуационное обоснование) и иллокутивную ориентацию. Второй, ориентированный на дискурс-анализ, включает в себя процесс «связывания» (liage) единиц. Для него основная единица не предложение (или — в случае нарративного текста — не функция, мотив или действие), но «пропозиция-высказывание» (proposition-énoncé). Эта обобщенная ориентированная на дискурс категория состоит из синтаксической микроединицы и микроединицы смысла, порожденных актом высказывания, и включает в себя референциальное или пропозионное содержание и направление аргументации, обладающее иллокутивной силой. Пропозиции-высказывания имеют место в рамках и линейного ряда (связь), и иерархической структуры (последовательность). Они соединены друг с другом, во-первых, такими средствами, как тождество по референту, анафоричность, изотопия и элементы-связки, а во-вторых, объединяются в ритмические и лексико-морфологические периоды и макросемантические последовательности; эти периоды и последовательности, в свою очередь, включены в композиционные и конфигурационные единицы [cм. Adam 2001 (1992), 40—43; 1999, 43—80; 2005, 65—192].                                                      

Как уже отмечалось, одним из ключевых элементов разработанного Адамом дискурс-анализа стало то, что нарратив был включен в более широкую теорию дискурса. Одним из важных следствий этого принципиального решения является то, что анализ текстов не дает типологии текстов и не основывается на существовании такой типологии. Фактически, Адам принципиально отвергает такую типологию и, рассматривая работы на эту тему (среди прочих) Р. Гюлиха, Э. Верлиха, Х. Изенберга и Р. Лонгакра, ставит под сомнение само понятие «тип текста». Утверждая, что тексты слишком сложны и неоднородны, чтобы успешно изучать их типологически, он предлагает в качестве альтернативы открытую систему, которая объединяет композиционную структуру типов рядов с теорией речевых жанров, служащей для связи единичного текста с витгенштейновской «семьей текстов».

Композиционная структура членится в модели Адама на пять типов: нарративный, описательный, приводящий аргументацию, объяснительный, диалоговый. Эти ряды соответствуют не типам текстов, а скорее прототипам — понятие, которое может быть нестрого определено как паттерны на когнитивной основе, работающие по принципу «более или менее», а не по категориальной модели «или — или». В соответствии с этой логикой, малиновка более прототипически воспринимается как «птица», нежели страус эму (степень центрированности), в то время как характеристика человека «высокий» не выделяется среди других характеристик высоты (степень участия). Применяя этот принцип к дискурсу, мы понимаем, что единичный текст редко воплощает (если вообще воплощает) один прототип — Адам настаивает на композиционной неоднородности текстов, — но вместо этого использует разные прототипы в варьирующихся комбинациях и количестве либо в гетерогенных последовательных структурах, либо в гибридных формах, которые демонстрируют нарративный доминантный элемент, описательный доминантный элемент и т. д., в соответствии с конфигурацией, свойственной данному тексту.         В свете сказанного, нарратив освобождается от монологического единства, которое приписывает ему классическая нарратология. Задачей нарратологии (как в ранних ее определениях) более не является формализация «глубинной структуры» нарратива, которая производит отдельные нарративы, или, при абстрагировании от сюжета, определение фабулы, которая лежит в основе единичного текста или структурирует его. Дискурсно-ориентированный прототипический подход Адама к теории и анализу текста позволяет создать более сложную концепцию нарратива. Прототипно нарратив смоделирован по образцу нарративной последовательности [см. Adam 1999, особ. гл. 2]. Критерии когерентности этой последовательности взяты в основном из работ Бремона [Bremond 1966] и включают в себя: 1) последовательность событий, 2) тематическое единство, 3) трансформацию предикатов, 4) интеграцию единиц в одном и том же действии, 5) причинность. Сама последовательность строится из пропозиций-высказываний, сгруппированных в пять макропропозиций (исходная ситуация, осложнение, действия, разрешение, финальная ситуация), и окончательной конфигурации придается общий смысл благодаря оценочной макропропозиции, которая может оставаться имплицитной или быть эксплицирована («мораль»). То, что отличает прототипную модель нарративной последовательности от ее структуралистской предтечи, во многом берет начало в оценочной макропропозиции, — это черта, усвоенная Адамом из работ Лабова и Валецки, совершивших революцию в сфере анализа разговора; в частности, сыграло роль понятие Лабова «суть рассказа», также называемое нарратологами «рассказываемостью». <Последний обзор понятия «рассказываемость» (tellability): см. [Baroni 2009]>.   Важность этого аспекта теории Адама подтверждается, во-первых, влиянием конфигурации, которое стратегии оценки оказывают на нарративный дискурс — последовательность при этом включается в мимесис 2 Рикёра, локус конфигурации и сюжетного воплощения (см. выше); во-вторых, этот аспект лежит в основе текстуальной прагматики и делает на ней упор; интерес к ней был особенно проявлен У. Эко <см. в особенности [Eco 1979]>, но также укоренен в социолингвистике Бахтина; она присутствовала в классических моделях только в скрытой форме из-за исключительного интереса к определению констант нарративной структуры и пренебрежения к нелитературной устной наррации. <Замещая прототипами текстовые типы, Адам, вероятно, не столько отвергает текстовые типы, сколько обеспечивает основу для их нового обозначения в когнитивном и социолингвистическом контексте. В этом смысле, рассмотрение Д. Хёрманом текстовых типов [Herman 2009, особ. глава 4]  в когнитивном контексте представляет собой интересное продолжение прототипной нарративной последовательности у Адама. В более общем плане дискурс-анализ Адама разделяет ряд основных, хоть и до сих пор мало обсуждаемых, проблем с когнитивной нарратологией Хёрмана>.    

При анализе дискурсов композиционная структура последовательностей описана, по существу, языком лингвистики текста. Но прагматическое измерение, распознаваемое в тексте, также и выходит за рамки строго лингвистических вопросов, входя в более широкий круг проблем социального взаимодействия и социодискурсивного контекста и, таким образом, создавая разрыв между лингвистически описываемыми функциями и этими более широкими социальными и контекстными соображениями. Как средство взаимодействия между этими двумя измерениями Адам вводит бахтинское понятие речевых жанров [Baxtin 1986 (1952—1953)]. <См. [Adam 1999, 11—16; 2001 (1992), 16—18, 60]; [Adam, Heidmann 2004]>. По Бахтину, единицы langue (языка как абстрактной системы) не соединяются прямо или свободно в единицы речи (как индивидуального акта высказывания). Между ними лежит огромная и разнообразная сфера «относительно устойчивых форм», или речевых жанров, обусловленных особенностями различных социальных сфер (например, в религиозной сфере речевые жанры включают молитву, проповедь, и т. д.). Предписывающие и нормативные одновременно, речевые жанры служат типом социальной кодификации, без которой коммуникация была бы невозможна. Они существуют в первичных (простых) формах (например, непосредственного словесного обмена в повседневной речи) и во вторичных (сложных) формах (литературные тексты, научные доклады и т. д.), в которые первичные формы включены как прототипы. Второй особенностью речевых жанров является то, что «завершенное высказывание», взятое в целом, обозначенное сменой говорящих, а не грамматическим предложением, состоит не только в пропозиции, но и неотделимо от цели, которую говорящий надеется достичь, выбирая то или иное высказывание. Препозиция-высказывание Адама (см. выше) вместе с композиционной структурой текстов представляет собой перевод этого принципа в дискурсивно-аналитический концепт. Наконец, столкнувшись с неоднородностью текстов, Адам, скептически относясь к типологии текстов и выбрав вместо этого прототипическую типологию последовательностей, описанную выше, считает, что лингвистическая компетентность регулируется: 1) дискурсными ограничениями, то есть историческими и социальными факторами, которые влияют на формирование речевых жанров (а не типов текста), 2) текстовыми ограничениями, определяющими композиционную структуру и 3) локальными ограничениями, анализируемыми в соответствии со стандартными лингвистическими категориями. «(Речевой) жанр, — отмечает он, — объединяет то, что текстовый анализ описывает лингвистически, и то, что анализ дискурсивных практик стремятся понять с социально-дискурсивной точки зрения» [Adam 1999, 83; курсив автора]. Однако в конце концов имеет значение не жанр per se, который является классификационным концептом, но жанровая соотнесенность:

 

«Жанровая соотнесенность является социально-когнитивной необходимостью, которая связывает все тексты с интердискурсом социальной формации. Текст как таковой не принадлежит к жанру. Скорее, во время создания и последующих восприятия и интерпретации он входит в родство с одним или несколькими жанрами» [Adam, Heidmann 2004, 62].

 

Или еще раз: это                                                                                     

«в меньшей степени вопрос изучения родовой принадлежности текста и в большей мере пролитие света на родовые связи, благодаря которым она возникает. Это смещение акцентов с жанра на жанровую соотнесенность отменяет все типологические проблемы [и] позволяет обойти подводные камни эссенциализма» [Dion, Fortier, Hagueraert 2001, 17]; процитировано в [Adam, Heidmann 2004, 63].

 

7. Дискурс: текущие вопросы

 

Дискурс-анализ, разработанный Адамом, — не специальная нарративная теория, но теория, включающая в себя нарратив как один из объектов. Как и в случае дискурс-анализа в целом, она во многом опирается на лингвистику, но в то же время стремится привнести в ее сферу различные дискурсные и социально-дискурсные феномены, которые требуют или расширения лингвистических парадигм, или адаптации нелингвистических дисциплин к условиям и процессам дискурса. Рискуя упростить, можно сказать, что французская нарративная теория со времен классической стадии развития нарратологии стала следовать двумя путями: либо обращаться к вопросам, поднятым нарратологией, но необязательно требуя статуса нарратологии, а в некоторых случаях и вовсе отказываясь от него и, тем самым, представляя новый подход к нарративной теории в другом свете (усвоение нарратологических категорий феноменологической герменевтикой у Рикёра во «Времени и рассказе» — самый значительный пример); либо развиваться в рамках различных концепций, предлагаемых дискурсивной теорией, которые стали развиваться вскоре после рождения нарратологии и для которых нарратология была одним из импульсов. Грубо говоря, дискурсивные теории, разработанные франкоязычной традицией за последние несколько десятилетий, можно разделить на три группы [см. Petitjean 1989].

Коммуникационные теории, для которых ориентиром являются пять функциональных моделей речевого общения Якобсона [Jakobson 1960]. Применяемая, часто в переработанном виде, в анализе многочисленных типов дискурса модель Якобсона также сыграла свою роль в развитии теорий отправителя — получателя нарративной коммуникации, которая включает в себя следующие уровни: от уровня автора-читателя до уровней имплицитного автора — имплицитного читателя, нарратора — наррататора и отношений между характерами. Среди этих теорий есть и «модальная» нарратология Женетта, сосредоточенная на анализе уровня дискурса.                      

Теории высказывания, возникшие из определения высказывания Бенвенистом [Benveniste 1991 (1970)] как функционирования языка с помощью индивидуального акта его использования. Это направление мысли привело к возникновению лингвистики высказывания, которая повлекла за собой появление большого количества разнообразных исследований во Франции, а также нарратологии высказывания. <Для более детального рассмотрения см. работу Сильви Патрон: Patron, Sylvie. Enunciative Narratology: A French Speciality: in Olson, Greta, ed. Current Trends in Narratology. Narratologia 27. Berlin and New York: Walter de Gruyter, 2011, pp. 312—335. Французская версия этой статьи включена в качестве приложения в работу: [Patron 2009]>. Базовый принцип такой нарратологии, согласно Рене Ривара, это рассматривать       

 

«литературную наррацию как определенный тип высказывания, что позволяет разработать или выявить должным образом нарратологические концепты (например, “внутренний монолог”) и прояснить некоторые фундаментальные свойства нарратива» [Rivara 2000, 50].             

 

Вдохновленная теорией высказывания, теория нарратива, критикуя  взгляды Женетта на фокализацию и речевую репрезентацию, пересмотрела эти вопросы с применением более строгой лингвистической методологии. Исходя из этого, Ривара [Rivara 2000, 2004] выступал за «нарраторо-центрическую» нарратологию высказывания, которая соотносит точки зрения с наррацией от первого и от третьего лица; Ален Рабатель [Rabatel 1998, 2008, 2010], напротив, применил анализ высказываний к нарративным явлениям (особенно к точке зрения), связав лингвистическое выражение с восприятиями, но не претендуя на то, что этот анализ представляет собой всеобъемлющую теорию нарратива. В своей недавней монографии о нарраторе Сильви Патрон [Patron 2009] заняла критическую позицию в отношении тезиса сторонников теории высказывания о «нарраторе во всех нарративах» и, со ссылкой на Хамбургера, Куроду и Банфилда, поставила под сомнение нарративные теории, базирующиеся на коммуникации.                          

Теории дискурс-анализа, классифицирующие дискурсы в соответствии с ситуационными или социально-историческими критериями или, в недавних работах, рассматривающие дискурс как сочетание лингвистических определений текста «снизу вверх» и контекстуальных и прагматических факторов, организованных по принципу «сверху вниз». Эти теории, которые подводят нарратив под общую теорию дискурса, располагают конкретные дискурсы во множестве дискурсов (в пространстве интердискурса) и, таким образом, характеризуются диалогическим измерением. При рассмотрении работы Адама в этой области было показано, как, например, композиционная структура нарратива, сталкиваясь с прототипической моделью нарративной последовательности и речевыми жанрами, комбинирует текстуальный анализ с социодискурсивным. Эти три направления в теориях дискурса не исключают друг друга, но их возникновение в некоторых отношениях стало результатом решения общих проблемных вопросов. <Таким образом, нарратология высказывания, например, была сформулирована отчасти в ответ на категории, впервые предложенные Женеттом; более того, Марнетт [Marnette 2005, 13 пункт] рассмотрела презентацию речи и мышления в контексте типов последовательностей и речевых жанров у Адама. Двухтомное фундаментальное исследование Рабателя [Rabatel 2008], посвященное диалогизму и полифонии в нарративе, заслуживает особого внимания в связи с вопросами о высказывании и взаимодействии>. Эти теории также не освещают весь спектр вопросов современной французской нарративной теории, влиятельная работа Рикёра, например, использует в большей степени герменевтический, нежели дискурсно-аналитический подход. Тем не менее, основываясь на предпосылке о том, что одно ключевое общее утверждение, проходящее красной нитью через франкоязычные исследования в этой области со времен первых нарратологических изысканий, — нарратив — это, прежде всего, форма дискурса, я попытался показать, что та нарратология, которой в настоящее время занимаются во франкоязычных странах, является постклассической в том смысле, что она критически переосмысливает прошлые работы, но не в том смысле, что она может свестись ко множеству нарратологий. Таким образом, нарратология, задуманная в соответствии с постулатами, целями и методологиями дискурс-анализа, даже если различные подходы могут расходиться, это не один из существующих вариантов нарратологий; напротив, она обеспечивает общую концептуальную основу для дискурса, в рамках которой можно обращаться к многообразным аспектам нарратива во всех его формах. Здесь могут быть сделаны (как минимум) следующие выводы:

1) нарратив, изучаемый в рамках дискурсно-аналитической парадигмы, как, например, парадигмы, предложенной Адамом, в которой дискурсы рассматриваются как результат взаимодействия между композиционной структурой, конфигурацией прототипов и речевыми жанрами, опережает любое чрезмерное расширение категоризаций, порожденных теориями истории / дискурса: теория, признающая гетерогенность текстов, делает относительным любую гипотезу о первичности нарративного дискурса или предположение (имплицитное или эксплицитное) о том, что дискурс в целом структурируется в соответствии с критериями нарратива. <См. [Herrnstein Smith 1981, 228]: «Почти любое словесное высказывание в той или иной степени пронизано нарративами, от фрагментарных рассказов и неудачных анекдотов до более четко оформленных и традиционных повествований, которые мы склонны называть “рассказами” или “историями”>.            

2) Поскольку он включает в себя корпусы текстов всех речевых жанров, французскому дискурс-анализу не нужно заимствовать категории, парадигмы и методологии — нарративные или иные — при рассмотрении дискурсов, которые не относятся в первую очередь к тому или иному типу; к тому же нарратологии, укорененной в дискурс-анализе, не нужно выдвигать новые варианты нарратологий для объяснения корпусов текстов или анализа различных аспектов нарратива, но только соответствующим образом принимать их цели.

3) Вопреки теориям истории / дискурса, дискурсно-аналитический подход к нарративу приводит к включению текста в дискурс. Последовавший за этим переход от типологий текста к прототипам (или к прототипической концепции текстов) согласуется с основной тенденцией в области теории литературы и критики, направленной на контекстное структурирование дискурса  в процессе восприятия.     

Последний пункт в особенности подводит к вопросу о том, как и в какой степени дискурсно-аналитическая нарратология сходится с «контекстно-ориентированными» нарратологиями Нюннинга. Без дальнейшей теоретической работы и изучения соответствующих корпусов текстов, этот вопрос, конечно, остается открытым. Тем не менее, кажется ясным, что в вопросе контекстуализации нарративных категорий франкоязычные дискурсно-аналитические теории значительно отличаются от актуальной постклассической позиции. Таким образом, дискурсно-аналитический подход не исключает, например, гендеризацию нарратива: он не видит ничего особенного в композиционной структуре, которая по своей сути гендерна (местоимения, структура сюжета и т. д.), но стремится скорее объяснить эту функцию в соответствии с социально-дискурсными факторами. Более того, расширение корпуса рассматривается с точки зрения этого подхода не столько как ответ на вездесущность нарратива, но как коррелят гетерогенности форм дискурса.

Среди более общих выводов, к которым приходит франкоязычная нарратология в представлении о ней, предложенном в этой статье, есть два, которые в особенности нуждаются в комментировании. Во-первых, надлежащий локус нарративного структурирования нельзя найти ни в тексте, ни в контексте, но во взаимодействии между ними. Он, по большей части, может быть приписан прототипическому измерению дискурсно-аналитической теории нарратива и, в частности, идее о том, что нарративные последовательности являются более или менее выраженными в соответствии с прагматическим и контекстными критериями, которым они подчиняются, в отличие от «глубокой структуры» в более ранних теориях, из которой нарративы якобы генерируются. Во-вторых, нарратология, которая коренится в дискурс-анализе, вполне может предложить альтернативу «центробежной силе» [Barry 1990], поспособствовавшей распространению нарратологий. Эта тенденция проистекает из необходимости преодолеть ограничения, налагаемые сконцентрированной на тексте классической нарратологией путем создания более открытого списка контекстно-ориентированных постклассических нарратологий. Это следствие разделения нарратива на историю и дискурс, что само по себе является продолжительным следствием соссюрианского разделения на язык и речь. В противоположность этому, включение речевых жанров и жанрологии во франкоязычную дискурсно-аналитическую нарратологию, с сосредоточенностью на противоречиях, преобладающих в отдельных дискурсах, предлагает возможность снятия противоречия между текстуализмом и контекстуализмом, которое было столь часто свойственно нарратологии на ее пути развития.

Таковы некоторые проблемы, позволяющие включить дискурсно-аналитический подход в рамки постклассической нарратологии. Благодаря рассмотрению и переосмыслению предпосылок нарратологии в их связи с другими формами дискурса, помимо нарратива, франкоязычная дискурсно-аналитическая нарратология помещает себя в более широкую область семиотики культурной репрезентации, а не становится еще одной нарратологией в ряду прочих.

<Я хотел бы поблагодарить Филиппа Руссена за углубленное прочтение этой статьи и ценные предложения, а также Грету Ольсон и Бирте Христ за их уникальную редакторскую работу>.

 

 

ЛИТЕРАТУРА

 

Abrioux M.

1995 — Narratologie // Nouveau dictionnaire des sciences du langage / Edited by Oswald Ducrot and Jean-Marie Schaeffer. Paris: Seuil, 1995. P. 191—201.

Adam J.-M.

1994 (1985) — Le texte narratif: précis d’analyse textuelle. Paris: Nathan, 1994.

1990 — Ếléments de linguistique textuelle. Brussels; Liège: Mardaga, 1990.

2001 (1992) — Les textes: Types et prototypes. 4th ed. Paris: Nathan, 2001.

1999 — Linguistique textuelle: Des genres de discours aux texts. Paris: Nathan, 1999.

2005 — La linguistique textuelle: Introduction à l’analyse textuelle des discours. Paris: A. Colin, 2005.

Adam J.-M., Heidmann U.

2004 — Des genres à la généricité: L’exemple des contes (Perrault et les Grimm) // Langages. 2004. № 153. P. 62—72.

Augé M.

1997 — La guerre des rêves: Exercices d’ethno-fiction. Paris: Seuil, 1997.

Baroni R.

2009 — Tellability // Handbook of Narratology / Edited by Peter Hühn, John Pier, Wolf Schmid and Jörg Schönert. Berlin; New York: de Gruyter, 2009. P. 447—454.

Barry J. G.

1990 — Narratology’s Centrifugal Force: A Literary Perspective on the Extensions of Narrative Theory // Poetics Today 1990. Vol. 11. № 2. P. 727—753.

Barthes R.

1977 (1966) — Introduction to the Structural Analysis of Narratives // Image, Music, Text / Translated by Stephen Heath. New York: Hill and Wang, 1977. P. 79—124.

1970 — S/Z. Paris: Seuil, 1970.

1973 — Texte (théorie du) // Encylopædia Universalis. Vol. XV. Paris, 1973. P. 1013—1017.

Baxtin (Bakhtin) M.

1986 [1952—1953] — The Problem of Speech Genres // Speech Genres and Other Late Essays / Edited by Caryl Emerson and Michael Holquist; Translated by Vern W. McGee. Austin: University of Texas Press, 1986. P. 60—102.

Beaugrande R. A. de

1985 — Writing Step by Step: A Textbook for College Writers. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1985.

2002 — Text Linguistics in Discourse Studies // Critical Discourse Analysis: Critical Concepts in Linguistics / Edited by Michael Toolan. Vol. 1. London; New York: Routledge, 2002. P. 41—70.

Beaugrande R. A. de, Dressler W.

1981 — Introduction to Text Linguistics. London; New York: Longman, 1981.

Benveniste E.

1990 (1966) — Problèmes de linguistique générale. Paris: Gallimard, 1990.

1991 (1970) — L’appareil formel de l’énonciation // Problèmes de linguistique générale. Vol. 2. Paris: Gallimard, 1991. P. 79—88.

Berthelot F.

2005 a — Bibliothèque de l’Entre-Mondes: Guide de lecture, les transfictions. Paris: Gallimard, 2005.

2005 b — Transgressive Fictions // Routledge Encyclopedia of Narrative Theory / Edited by David Herman, Manfred Jahn and Marie-Laure Ryan. London; New York: Routledge, 2005. P. 613—615.

2010 — Narratologie thématique et narratologie structurale: Le cas des transfictions // Narratologies contemporaines: Paradigmes nouveaux pour la théorie et l’analyse du récit / Edited by John Pier and Francis Berthelot. Paris: Éditions des Archives contemporaines, 2010. P. 76—91.

Bouchindhomme Ch., Rochlitz R.

1990 — “Temps et récit” de Paul Ricoeur en débat. Paris: Éditions du Cerf, 1990.

Bremond C.

1966 — La logique des possibles narratives // Communications. 1966. № 8. P. 60—76.

Brown G., Yule G.

1983 — Discourse Analysis. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Calame C.

2000 (1986) — Le récit en Grèce ancienne: Enonciation et représentations de poètes / Preface by Jean-Claude Coquet. Paris: Méridiens Klincksieck, 2000.

2005 — Masks of Authority: Fiction and Pragmatics in Ancient Greek Poetics / Translated by Peter M. Burk. Ithaca, NY; London: Cornell University Press, 2005.

2009 (2006) — Poetic and Performative Memory in Ancient Greece: Heroic Reference and Ritual Gestures in Time and Space. Cambridge, MA; London: Harvard University Press, 2009.

Charaudeau P., Maingueneau D., eds.

2002 — Dictionnnaire d’analyse du discours. Paris: Seuil, 2002.

Cornis-Pope M.

1990 — Poststructuralist Narratology and Critical Writing: A Figure in the Carpet Workshop // Journal of Narrative Technique 1990. Vol. 20. № 2. P. 245—265.

Dijk T. A. van

1972 — Some Aspects of Text Grammars: A Study in Theoretical Linguistics and Poetics. The Hague: Mouton, 1972.

1985 — (ed.) Introduction: Discourse Analysis as a New Cross-Discipline // Handbook of Discourse Analysis. Vol. 1. London et al.: Academic Press, 1985. P. 1—10.

Dion R., Fortier F., Hagueraert E., eds.

2001 — Enjeux des genres dans les écritures contemporaines. Quebec: Éditions Nota bene, 2001.

Dosse F.

1992 — Histoire du structuralisme. Vol. II. Le chant du cygne, 1967 à nos jours. Paris: Éditions la Découverte, 1992.

Eco U.

1979 — The Role of the Reader: Explorations in the Semiotics of Text. Bloomington: Indiana University Press, 1979.

Flahault F., Heinich N.

2005 — La fiction, dehors, dedans // Vérités de la fiction. L’homme. Revue française d’anthropologie. 2005. Vol. 175/176. № 3/4. P. 7—18.

Fludernik M.

1996 — Towards a ‘Natural’ Narratology. London; New York: Routledge, 1996.

2005 — Histories of Narrative Theory (II): From Structuralism to the Present // A Companion to Narrative Theory / Edited by James Phelan and Peter J. Rabinowitz. Malden, MA: Blackwell Publishing Ltd, 2005. P. 36—59.

Genette G.

1980 (1972) — Narrative Discourse: An Essay in Method / Translated by Jane E. Lewin; Foreword by Jonathan Culler. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1980.

1997 (1982) — Palimpsests: Literature in the Second Degree / Translated by Channa Newman and Claude Doubinsky; Foreword by Gerald Prince. Lincoln; London: University of Nebraska Press, 1997.

1988 (1983) — Narrative Discourse Revisited / Translated by Jane E. Lewin. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1988.

Gibson A.

1996 — Towards a Postmodern Theory of Narrative. Edinburgh: Edinburgh University Press, 1996.

Greimas A. J.

1983 (1966) — Structural Semantics: An Attempt at a Method / Translated by Danielle McDowell, Ronald Schleifer and Alan Velie. Lincoln: University of Nebraska Press, 1983.

Heidmann U., Adam J.-M.

2010 — Textualité et intertextualité des contes. Paris: Classiques Garnier, 2010.

Herman D.

1997 — Scripts, Sequences, and Stories: Elements of a Postclassical Narratology // PMLA. 1997. Vol. 112. № 5. P. 1046—1059.

1999 — (ed.) Introduction: Narratologies // Narratologies: New Perspectives on Narrative Analysis. Columbus: Ohio State University Press, 1999. P. 1—30.

2001 — Sciences of the Text // Postmodern Culture. 2001. Vol. 11. № 3. URL: http://www.iath.virginia.edu/pmc/text-only/issue.501/11.3herman.txt (accessed: 24.08.2008).

2002 — Story Logic: Problems and Possibilities of Narrative. Lincoln; London: University of Nebraska Press, 2002.

2005 a — Histories of Narrative Theory (I): A Genealogy of Early Developments // A Companion to Narrative Theory / Edited by James Phelan and Peter J. Rabinowitz. Malden, MA: Blackwell Publishing Ltd, 2005. P. 19—35.

2005 b — Structuralist Narratology // Routledge Encyclopedia of Narrative Theory / Edited by David Herman, Manfred Jahn and Marie-Laure Ryan. London; New York: Routledge, 2005. P. 571—576.

2009 — Basic Elements of Narrative. Maldon, MA: Wiley-Blackwell, 2009.

Herman D., Jahn M., Ryan M.-L., eds.

2005 — Routledge Encyclopedia of Narrative Theory. London; New York: Routledge, 2005.

Herrnstein Smith B.

1981 — Narrative Versions, Narrative Theories // On arrative / Edited by W. J. T. Mitchell. Chicago; London: University of Chicago Press, 1981. P. 209—232.

Hyvärinen M.

2006 — Towards a Conceptual History of Narrative // The Travelling Concept of Narrative. Collegium. Vol. 1 / Edited by Matti Hyvärinen, Anu Korhonen and Juri Mykkänen. URL: http://www.helsinki.fi/collegium/eseries/volumes/volume_1/index.htm (accessed:  20.10.2008).

Hyvärinen M., Korhonen A., Mykkänen J., eds.

2006 — The Travelling Concept of Narrative. Collegium. 2006. № 1. URL:http://www.helsinki.fi/collegium/eseries/volumes/volume_1/index.htm (accessed: 20.10.2006).

Jakobson R.

1960 — Closing Statement: Linguistics and Poetics // Style in Language / Edited by Thomas A. Sebeok. Cambridge, MA: M.I.T. Press. 1960. P. 350—377.

Kindt T., Müller H.-H., eds.

2003 — Narrative Theory and/or as Theory of Interpretation // What is Narratology? Questions and Answers Regarding the Status of a Theory. Berlin; New York: de Gruyter, 2003. P. 205—219.

Lavocat F., ed.

2010 — La théorie littéraire des mondes possible. Paris: CNRS Editions, 2010.

Lévi-Strauss C.

1967 (1955) — The Structural Study of Myth // Structural Anthropology / Translated by C. Jacobson and B. G. Schoepf. London: Allen Lane, 1967. P. 213—219, 229—230.

Maingueneau D.

1987 — Nouvelles tendances dans l’analyse du discours. Paris: Hachette, 1987.

1991 — L’analyse du discours. Paris: Hachette, 1991.

2000 — Les nouvelles relations entre études littéraires et sciences du langage // Etudes romanesques. 2000. № 6. P. 7—21.

Marin L.

1978 — Le récit est un piège. Paris: Seuil, 1978.

1981 — Le portrait du roi. Paris: Minuit, 1981.

Marnette S.

2005 — Speech and Thought Representation in French: Concepts and Strategies. Amsterdam; Philadelphia: John Benjamins, 2005.

Nünning A.

2003 — Narratology or Narratologies? Taking Stock of Recent Developments, Critique and Modest Proposals for Future Uses of the Term // What is Narratology? Questions and Answers Regarding the Status of a Theory / Edited by Tom Kindt and Hans-Harald Müller. Berlin; New York: de Gruyter. P. 239—275.

French: Narratologie ou narratologies? Un état des lieux des développements récents: critique et propositions pour de futures usages du terme // Narratologies contemporaines: paradigmes nouveaux pour la théorie et l’analyse du récit / Edited by John Pier and Francis Berthelot. Paris: Éditions des Archives contemporaines, [2010]. P. 15—45.

Patron S.

2009 — Le narrateur: introduction à la théorie narrative. Paris: A. Colin, 2009.

Pavel T. G.

1986 — Fictional Worlds. Cambridge, MA; London: Harvard University Press, 1986.

1989 (1988) — The Feud of Language: A History of Structuralist Thought / Translated by Linda Jordan and Thomas G. Pavel. Oxford: Basil Blackwell, 1989.

Petitjean A.

1989 — Les typologies textuelles // Pratiques. 1989. № 62. P. 86—125.

Phelan J.

2005 — Who’s Here? Thoughts on Narrative Identity and Narrative Imperialism // Narrative. 2005. Vol. 13. № 3. P. 205—210.

Pier J.

2003 — On the Semiotic Parameters of Narrative: A Critique of Story and Discourse // What is Narratology? Questions and Answers Regarding the Status of a Theory / Edited by Tom Kindt and Hans-Harald Müller. Berlin; New York: de Gruyter, 2003. P. 73—97.

2008 — After this, therefore because of this // Theorizing Narrativity / Edited by John Pier and José Ángel García Landa. Berlin; New York: de Gruyter, 2008. P. 109—140.

Pier J., Berthelot F., eds.

2010 — Narratologies contemporaines: paradigmes nouveaux pour la théorie et l’analyse du récit. Paris: Éditions des Archives contemporaines, 2010.

Prince G.

1982 — Narratology: The Form and Functioning of Narrative. Berlin; New York; Amsterdam: Mouton Publishers, 1982.

1995 — Narratology // The Cambridge History of Literary Criticism. Vol. VIII: From Formalism to Poststructuralism / Edited by Raman Selden. Cambridge: Cambridge University Press, 1995. P. 110—130.

2003 a (1987) — Dictionary of Narratology. Lincoln; London: University of Nebraska Press, 2003.

2003 b — Narratologie classique et narratologie post-classique // Vox Poetica. Théorie et critique. 2003. URL: http://vox-poetica.org/t/prince06.html   (accessed: 20.08.2008).

Rabatel A.

1998 — La construction textuelle du point de vue. Paris: Delachaux et Niestlé, 1998.

2008 — Homo narrans. Pour une analyse énonciative et interactionnelle du récit: In 2 vols. Limoges: Lambert-Lucas, 2008.

2010 — Pour un narratologie énonciative ou une analyse enunciative des phénomènes narratifs? // Narratologies contemporaines: paradigmes nouveaux pour la théorie et l’analyse du récit / Edited by John Pier and Francis Berthelot. Paris: Éditions des Archives contemporaines, 2010. P. 110—139.

Rastier F.

2001 — Arts et sciences du texte. Paris: Presses universitaires de France, 2001.

Ricoeur P.

1984 (1983) — Time and Narrative, translated by K. McLaughlin and D. Pellauer. Chicago: University of Chicago Press, 1984.

Rimmon-Kenan Sh.

2002 (1983) — Narrative Fiction: Contemporary Poetics. 2nd ed. London; New York: Routledge, 2002.

2006 — Concepts of Narrative // The Travelling Concept of Narrative. Collegium. Vol. 1 / Edited by Matti Hyvärinen, Anu Korkonen and Juri Mykkänen Korkonen, Mykkänen. 2006. http://www.helsinki.fi/collegium/eseries/volumes/volume_1/index.htm (accessed: 20.10.2008).

Rivara R.

2000 — La langue du récit: Introduction à la narratologie énonciative. Paris: L’Harmattan, 2000.

2004 — A Plea for a Narrator-Centered Narratology // The Dynamics of Narrative Form: Studies in Anglo-American Narratology / Edited by John Pier. Berlin; New York: de Gruyter, 2004. P. 83—113.

Ryan M.-L.

2005 — Narrative // Routledge Encyclopedia of Narrative Theory / Edited by David Herman, Manfred Jahn and Marie-Laure Ryan. London; New York: Routledge, 2005. P. 344—348.

Salmon Ch.

2007 — Storytelling: la machine à fabriquer des histoires et à formater les esprits. Paris: La Découverte, 2007.

Schaeffer J.-M.

1999 — Pourquoi la fiction? Paris: Seuil, 1999.

2009 — Fictional vs. Factual Narration // Handbook of Narratology / Edited by Peter Hühn, John Pier, Wolf Schmid and Jörg Schönert. Berlin; New York: de Gruyter, 2009. P. 98—114.

Schaeffer J.-M., Vultur I.

2005 — Immersion // Routledge Encyclopedia of Narrative Theory / Edited by David Herman, Manfred Jahn and Marie-Laure Ryan. London; New York: Routledge, 2005. P. 237—239.

Todorov T.

1969 — Grammaire du “Décaméron”. The Hague: Mouton, 1969.

Toolan M., ed.

2002 — General Introduction // Critical Discourse Analysis: Critical Concepts in Linguistics: In 4 vols. London; New York: Routledge, 2002. P. xxi—xxvi.

Veyne P.

1984 (1971) — Writing History: Essay on Epistemology / Translated by Mina Moore-Rinvolucri. Middlebury, CN: Wesleyan University Press, 1984.

1988 (1983) — Did the Greeks Believe Their Myths? An Essay on the Constitutive Imagination / Translated by Paula Wissing. Chicago, IL: Chicago University Press, 1988.

Yocaris I.

2011, 2012 — Les récits transfictionnels // Université Nice. LIRCES: Laboratoire interdisciplinaire. URL: http://www.unice.fr/lirces/index.php?option=com_content&view=article&id=49&Itemid=56 (accessed: 24.12.2013).

 

 

Перевод с английского Инны Г. Драч и Катерины Сокруты.



© Pier, John, 2011.

© Перевод с англ. языка. Драч И. Г., Сокрута К., 2013.

Оригинал статьи опубликован в книге: Olson, Greta, ed. Current Trends in Narratology. Narratologia 27. Berlin; New York: Walter de Gruyter, 2011. P. 336—367.