Ольга А. Гримова (Краснодар)

ПОЭТИКА ЭНИГМАТИЧЕСКОЙ ИНТРИГИ
В РОМАНЕ Е.Г. ВОДОЛАЗКИНА «СОЛОВЬЕВ И ЛАРИОНОВ»

 

Аннотация. Статья посвящена исследованию структуры энигматической интриги в романе Е. Г. Водолазкина «Соловьев и Ларионов». Она обладает сложной структурой: несколько ее «ветвей» находятся в инклюзивных отношениях, предполагающих включенность одной «ветви» в другую. Автор также выделяет и анализирует средства построения нарративной интриги текста.

Ключевые слова: Е. Г. Водолазкин; современный русский роман; нарратор; нарративная интрига; энигматическая интрига.

 

Энигматическая интрига, структурная схема которой состоит в «перипетийном чередовании сегментов наррации, приближающих и удаляющих момент проникновения в тайну или обретения смысла» [Тюпа 2013, 88], является, на наш взгляд, основной в дебютном романе Е. Г. Водолазкина «Соловьев и Ларионов». Обладая сложной структурой, она организует не только диегетический, но и экстрадиегетический уровни текста.

Уже само авторское определение жанра — «роман-исследование» — ориентирует читателя на восприятие данного текста как повествования синтетической, одновременно художественной и научной, природы, организованного моделью «вопрос — поиск — ответ». Такой поиск в романе ведут все: молодой историк Соловьев, изучающий жизнь генерала Ларионова, пытается ответить на вопрос, почему белогвардейского главнокомандующего, отказавшегося эмигрировать и оставшегося в Крыму, который он безуспешно оборонял от красных, эти же красные не расстреляли; генерал, рассматривающий войну как материал для исследования тайны смерти; и, наконец, сам нарратор, старающийся понять, что же объединяет — при всем внешнем несходстве — исследующего и исследуемого, Соловьева и Ларионова.

Наиболее отчетливо артикулированным двигателем читательской заинтересованности становится вышеупомянутый вопрос, ответ на который должен найти аспирант Соловьев: почему генерала не расстреляли? Сам вопрос именно в такой формулировке часто повторяется в тексте, читатель неизменно осведомлен, на каком этапе поиска разгадки находится ищущий. Образ генерала и всего, что его окружало, устойчиво атрибутируется как таинственное/тайна/загадочное и т. д. Разгадка то слегка приоткрывается, то ускользает из рук, в целом же изыскание, которое должно быть научным, напоминает скорее детективное. Так, в первый же вечер по приезде в Ялту — место, где жил генерал, Соловьев видит на молу, где частенько сиживал его герой, таинственную пожилую женщину, оказавшуюся, как выясняется впоследствии, ближайшей помощницей Ларионова. Пока Соловьев собирается с духом, чтобы к ней подойти, она исчезает. Глобальная загадка распадается на ряд более локальных: находя все новые фрагменты мемуаров генерала, исследователь обнаруживает, что рукопись не полна и нужно искать продолжение. Соловьев попадает на конференцию, которая должна, по идее, пролить свет на загадку Ларионова, но слышит версии ответа на свой основной вопрос, градуированные по степени абсурдности: генерала не расстреляли, потому что он а) был юродивым; б) был женщиной и красный командир Жлоба, от которого зависело решение, любил его; в) сотрудничал с ОГПУ. Нужно отметить, что здесь работает несколько раз встречающийся в романе прием усиления читательской заинтересованности, когда несколько данных подряд ложных ответов на вопрос обостряют желание услышать, наконец, правильный.

Достижению этого же эффекта способствуют еще некоторые используемые нарратором приемы. Один из них состоит в том, что, подобно модели «рассказ в рассказе», в рамках ведущей, охватывающей все повествование интриги развиваются несколько более локальных «микроинтриг». Так, на конференции Соловьев слышит доклад (12 глава) о поразительном текстуальном совпадении мемуаров генерала, передающего свои детские впечатления от Ялты, и рапорта красного командира Жлобы, занявшего город в 1920 г. «Разгадка» дается в заключительной 19 главе, где описывается, как Ларионов, желая спрятать от красных не успевший эвакуироваться последний свой отряд, буквально инсценирует увиденное в детстве, ведь «на том, что уже однажды состоялось, лежит печать проверенности» [Водолазкин 2014, 300]. Поэтому кто-то из солдат отправляется чинить мостовую там, где ее чинили в детстве генерала, кто-то превращается в парикмахера, чистильщика обуви и т. д. — замаскировать генералу удалось всех, кроме себя. Существование таких «микроинтриг» в структуре романа всегда концептуально оправданно, они привлекают внимание читающего к чрезвычайно значимым для автора идеям. Так, по мнению Водолазкина, в контакте человека и истории первенство принадлежит человеку, история — та рама, в которую личность вписывает свой портрет. Вышеприведенный эпизод напрямую соотносится с этой концепцией — Ларионов практически срежиссировал ту реальность, которую увидят красные, организовал некий фрагмент истории.

Еще один прием, обостряющий читательскую заинтресованность и одновременно усиливающий энигматичность интриги, заключается в прерывании очень значимого для интриги эпизода в его кульминационной точке. Так, повествование о расправе над генералом, напрямую соотнесенное с основным вопросом «почему его не расстреляли», которое приводится в уже упомянутой 12 главе (точка «золотого сечения»), заканчивается сообщением о том, что герой двинулся навстречу своим преследователям. Эпизод досказывается лишь в заключительной главе, причем занимает композиционно маркированную позицию абсолютного финала текста. В самый критический момент на молу, где красные собирались расстрелять генерала, появляется их командир и главный враг Ларионова Жлоба, показывает им некую бумагу, и преследователи с неохотой отступают.

Та ветвь энигматической интриги, которая была связана с поиском ответа на вопрос «почему генерал остался в живых», оказывается завершенной, но то, как она завершается (читатель так и не узнает содержание бумаги, спасшей Ларионова), подсказывает воспринимающему, что окончательный ответ нужно искать не на авантюрно-событийном уровне, что речь идет не о шпионских страстях, военных хитростях и т. д. Ответ, на наш взгляд, может подсказать эпизод, который стал известен Соловьеву в процессе его разысканий. Случилось так, что на одной из станций поезда Ларионова и Жлобы пару часов стояли рядом. Узнав об этом, белый генерал в сопровождении своего денщика идет в вагон врага, захватывает его врасплох, собирается убить, но в последний момент передумывает, объясняя свой поступок тем, что «смерть не может ничему научить». Эта ситуация, на первый взгляд, выходит за рамки реальности, но, по мнению Водолазкина, реальность многомерна, и данный поступок имеет отношение к другому ее измерению — измерению чуда, являющегося результатом нравственного усилия. И это усилие так трансформирует привычную действительность, что в ней становится возможным получить воздаяние за проявленное милосердие не когда-нибудь в посмертии, а еще при жизни.

При анализе этой ветви энигматической интриги обращает на себя внимание некоторая избыточность информации: автор позволяет Соловьеву узнать о генерале гораздо больше того, что требуется для ответа на вопрос о причинах его спасения. Постепенно читатель понимает, что этот вопрос, который вначале позиционируется нарратором как главный, является скорее некоей метонимической репрезентацией целого массива вопросов, постепенно возникающих перед исследователем (какое событие можно рассматривать как жизненный пик Ларионова? исчерпывается ли смысл человеческой жизни достижением пика? и т. д.), сводящихся, в конечном счете, к главному: в чем же личностная тайна генерала? Ответа на этот вопрос Соловьев не находит, но то, что он выясняет в процессе поисков, дает возможность читателю сформировать свою версию.

Значимой особенностью выстраиваемой в романе интриги тайны становится ее способность влиять на формирование других типов интриг, например, циклической, организующей любовную линию романа по модели «потеря — поиск — обретение». Уезжая учиться в Петербург, Соловьев забывает о своей первой любви, соседской девочке Лизе Ларионовой. Именно в процессе биографических разысканий о генерале героя посещает догадка, что она может быть внучкой великого человека, дочерью его непутевого сына Филиппа, и ее образ вновь начинает занимать соловьевское сознание и не исчезает оттуда, даже когда историк понимает, что его догадка неверна: «Запоздалое озарение в Лизином... доме не повергло его в уныние. Как ни странно, оно стало даже облегчением. Лизина связанность с генеральским родом <…> несла в себе тяжелый груз. Это родство придавало Лизе некоторую избыточную ценность, в которой она не нуждалась. Она была его любовью, его забытой и вновь открытой радостью. Он знал, что будет ее искать» [Водолазкин 2014, 285]. Получается, что переход от фазы потери к фазе поиска инициируется соприкосновением данной интриги и описанной выше энигматической интриги. Поиск разгадки личностной тайны Ларионова и поиски Лизы оказываются тесно связанными в сознании героя («Так много и страстно он никогда еще не работал. Он находил документ за документом, но это ни на шаг не приближало его к Лизе. Поймав себя на этой мысли, он понял, что на такое приближение он подсознательно надеялся» [Водолазкин 2014, 328]), но не только в сознании. После огромного количества найденных «не тех» Ларионовых (этот прием уже использовался: ряд отрицательных результатов обостряет ожидание положительного), Соловьев получает знак от «той» — чудесным (!) образом попавшее к Лизе в руки окончание воспоминаний генерала. Он, а точнее, разыскания о нем, помогают не только вспомнить о потерянной любви, но и вновь найти ее. Разрешения обеих интриг оказываются синхронизированными, разгадка тайны либо обретение искомого оказываются связанными с чудом как выходом за рамки логики обыденного и ожидаемого.

Структура энигматической интриги в романе усложняется за счет того, что не только главный герой пытается разгадать загадку, но и тот, кто представляет для него эту загадку, занят аналогичным процессом разгадывания. Разница лишь в том, что генерала занимает не некая личностная тайна, как Соловьева, а тайна более масштабная — смерть. Ларионов, прежде всего, ее исследователь и лишь во вторую очередь военачальник. При всем блеске стратегического таланта — его военное поприще это по большей части лишь сфера, способная предоставить достаточно материала для разрешения главной для героя задачи. Любопытно, как интрига поиска ответа перефокусирует повествование, трансформирует уже сложившийся в романе «ритм» эпизодизации. Самый славный и драматичный для Ларионова период, период обороны Крыма в 1920 г., события которого реконструирует Соловьев в процессе написания диссертации, мог бы стать основой авантюрно-приключенческого романа военной тематики, но нарратор делает все, чтобы этого не случилось. Он инверсирует, разбивает эпизоды разного рода вставками, укрупняет за счет ретардаций одни эпизоды и совершенно пропускает другие таким образом, что напряженность событийного ряда ослабевает, читателю становится сложно прослеживать историю, если он настроился — пойдя на поводу у материала — воспринять ее как историю деяния. «Актуальное членение» текста подчинено иной цели — акцентировать эпизоды, повествующие о событиях, восприятие которых позволило генералу понять что-то еще о смерти, продвинуться в ее осмыслении. Если смотреть на историю Ларионова с этой точки зрения, то очевидно, что эти эпизоды легко выделить, соотнести между собой, выстроить в определенную цепочку, хотя, по понятным причинам, разрешения это «ответвление» энигматической интриги не получает: сложно ожидать, что литературный герой — равно как и вообще кто бы то ни было — придет к исчерпывающему пониманию феномена смерти.

Не только Соловьев и Ларионов, но и сам нарратор является тем, кому загадана загадка — не только загадка соотнесения двух личностных феноменов (как это следует из названия романа), но и соотнесения представленных ими в целом настоящего и прошлого, выведение некоей формулы их взаимодействия. У повествователя нет априорно известного ему ответа на эти вопросы, об отсутствии готового знания сигнализирует и постоянное акцентирование идеи поиска, исследования. Неслучайно, например, в первых главах имитируется теоретический дискурс, тезисно-аргументационная структура научной работы, весь романный текст оснащен системой сносок, пародийно-иронических по содержанию, однако абсолютно «наукообразно» оформленных.

Нарратор разворачивает настоящий «компаративный анализ», сопоставляя Соловьева и Ларионова и оформляя это сопоставление композиционно: каждая глава двусоставна — «соловьевские» эпизоды соседствуют с «ларионовскими»; повествователь погружается и погружает читателя в диалектику их сходств и различий. Так, например, в заключении рассказов о детстве героев отмечается, что Соловьеву нужно было долгое время изживать из себя качества той среды, в которой он сформировался, Ларионову же, напротив, чтобы стать личностью, нужно было лишь впитывать атмосферу своего окружения. Сравнению подвергается все: от бытовой стороны существования (оба героя обитают в коммуналках) до тончайших нюансов восприятия, воспоминаний. Скажем, у Соловьева первые догадки о его предназначении ассоциируются со стуком о книжную полку перстня с камеей, который принадлежит библиотекарше, выбирающей для него книги (позже герой оценит это как «первый стук мировой культуры» в его душу). Для Ларионова же аналогичным знаком становится стук деревянной ноги деда-генерала, перед которым он благоговел сильнее, чем перед остальными мужчинами в семье и походке которого он пытался подражать.

«Внешние различия при внутреннем сходстве» — к такому примерно выводу приходит читатель, проведенный нарратором через замысловатый «лабиринт сцеплений» «соловьевских» и «ларионовских» эпизодов. Базируется же это сходство на наличии у обоих героев такой черты, как созерцательность, подразумевающая не только умение вглядываться в многообразные проявления бытия, но и заглядывать за его грань (неслучайно внешне это умение манифестируется загадочным «потусторонним взглядом»), видеть в частном проявление общего, в конкретных реализациях чего бы то ни было — их эйдос, возводить практически любой воспринятый феномен к его архетипу. Так, генерал в своих мемуарах, описывая пляж, а затем бой, не ограничивается передачей их осязаемой данности, но сопоставляет их как территории абсолютного торжества жизни и абсолютного торжества смерти соответственно. Соловьев оценивает один из самых драматичных эпизодов военной карьеры ларионовского врага, Жлобы, как воплощение поражения, и даже в том, как сидит отвергнутая им девушка, историку видится квинтэссенция оставленности. Сходство обладания таким «эйдетическим» мышлением оттеняется контрастом: и Соловьева, и Ларионова окружают герои, не способные к восприятию ничего, кроме конкретики, прагматики, не способные мысленно «переступить через границу» — таковы многие коллеги молодого историка, а также те героини, которыми он пытается заменить Лизу; таковы соседи генерала по коммуналке.

Этот контраст «созерцателей», бескорыстно воспринимающих жизнь как объект наблюдения, изучения, и «прагматиков», вмешивающихся в ее течение, чтобы перестроить под себя и извлечь выгоду, настолько важен идейно, что во многом определяет дискурсивный «рисунок» романа. Появление первых в тексте отмечено обилием дескриптивных фрагментов, действие словно останавливается либо существенно замедляется; когда же речь идет о вторых — будь то псевдопомощница Соловьева Зоя, прячущая от него рукопись генерала, а затем инсценирующая поиски, или соседи Ларионова, после его смерти растаскивающие его имущество, — доминирует нарратив, словно превращающийся в данном контексте в маркер низменной предприимчивости.

Если вспомнить, что поиск «формулы» соотношения Соловьева и Ларионова для нарратора и стоящего за ним автора это еще и поиск ответа на вопрос о соотношении настоящего и прошлого (будущее роман практически игнорирует), то обращает на себя внимание факт удвоения, зеркального отражения друг в друге эпизодов повествования о современности и гражданской войне. То же самое можно сказать об эпизодах из прошлого и настоящего одной и той же личности. Приехав в Ялту, Соловьев решает поселиться около стадиона «Спартак», потому что помнит, как ему в юности понравилась книга об одноименном герое. Одна из председательствующих на конференции напоминает историку директрису его школы по прозвищу Вий, а самый одиозный из докладчиков — персонажа новогоднего школьного же представления. Это «нарративное удвоение», сближающее, отождествляющее настоящее и прошлое, объясняется тем, что, по мысли романиста, нет непроходимой грани между темпоральными «зонами», «время — улица с двусторонним движением», и, кроме того, история — и личная, и всеобщая — не знает прогресса. Не случайно и Соловьев, и Ларионов постоянно переживают эффект дежавю: все уже было, все повторяется, и постоянные повторения несколько обессмысливают происходящее. Единственное, что способно внести смысл в дублирующую саму себя историю, — человеческое деяние, разворачивающееся в нравственной плоскости, являющееся по-настоящему уникальным, исключающим возможность повторения. Именно такой поступок совершает генерал, решая сохранить жизнь своему безоружному врагу.

Поскольку рассматриваемый текст отличает присутствие большого количества дескриптивных и итеративных фрагментов, связанное со спецификой изображения внутреннего мира героев-созерцателей, в романе чрезвычайно активизировано использование средств, повышающих текстовую связность, помогающих читателю не потерять логику продвижения от загадки к разгадке. Эти приемы «работают» как на микроуровне (связь между отдельными эпизодами), так и на макроуровне (связь более масштабных семантических блоков) текста. Назовем их:

— имитация теоретического дискурса, облегчающая прослеживание логики излагаемого. Как отмечалось выше, роман стилизован под научное исследование, и потому, если нарратор прибегает к конструкции с вводным словом «во-первых», читатель самой инерцией стиля уже настроен на появление «во-вторых», и, как правило, не ошибается в своих ожиданиях. За высказанным тезисом («Генералу Ларионову не нужно было преодолевать обстоятельства. Как раз наоборот: ему надлежало только впитывать, наполняться до краев качествами своей среды. Что он, собственно, и сделал» [Водолазкин 2014, 11]) следуют аргументы («Генеральское начало проявлялось в нем с раннего детства, с того самого времени, когда, едва начав ходить, ровными рядами он выстраивал на паркете деревянных гусар» [Водолазкин 2014, 11]); частотны отсылки к вышесказанному («Как уже отмечалось, до трех лет дитя не говорило» [Водолазкин 2014, 13]).

 — «Стык»: один абзац заканчивается, а другой начинается похожими либо тождественными лексико-синтаксическими конструкциями. Примечательно, что речь в этих абзацах может идти об абсолютно не связанных между собой вещах: «Стоит ли говорить, что такие люди решительно предпочтут самолету поезд – во всех случаях кроме трансатлантических. Американцы не оставляют им никакого выбора.

У отца генерала Ларионова возможности выбрать тоже не было» [Водолазкин 2014, 36] — так реализуется очень значимая для романа идея связанности всего со всем, отсутствия непроходимых барьеров не только между «временами», но и между явлениями, личностями и т. д. Прием «стыка» связывает не только абзацы, но и отдельные главы. С этой же целью нарратор прибегает к «фальсифицированным» ссылкам, когда, например, в одной из глав содержится сообщение с фактической ошибкой («Передача Крыма Узбекистану казалась ему нелогичной» [Водолазкин 2014, 46]), а следующая глава начинается с ее исправления, отсылающего воспринимающее сознание к рассказанному ранее («В предыдущее изложение необходимо внести поправку. По уточненным данным, указом Н. С. Хрущева Крым был передан Украине» [Водолазкин 2014, 49]).

— Разнообразные сквозные элементы (детали, образы, ситуации, мотивы), помогающие читателю связывать между собой соловьевскую и ларионовскую истории и постоянно актуализирующие проблему поиска разгадки этой связанности («птичья» и железнодорожная темы, сопутствующие обоим героям).

— Ретардации, акцентирующие значимые с точки зрения авторского замысла эпизоды истории. Особенно выделена таким образом кульминационная сцена — несостоявшийся расстрел. Приближение решающей точки (расстреляют — не расстреляют) замедляется не только введением дескриптива и вставных аналептических эпизодов (генерал мысленно возвращается в детство), но даже лексически: «Из кедровых крон медленно летели шишки» [Водолазкин 2014, 372], достигается нечто подобное кинематографическому эффекту замедленной съемки.

— Метаописательные фрагменты, зачастую помогающие спрогнозировать развитие интриги, являющиеся своеобразными подсказками, ведущими к разгадке тех загадок, которые ставит перед читателем повествование. В самом начале романа, в первой главе, читаем: «Настоящее повествование вообще склонно делать акцент на разнообразных сходствах и совпадениях, поскольку во всяком подобии есть свой смысл: оно открывает иное измерение, намекает на истинную перспективу, без которой взгляд непременно уперся бы в стену» [Водолазкин 2014, 22] и затем начинаем такие значимые совпадения отмечать. Так, например, в тексте несколько раз обыгрывается совпадение фамилии героя Соловьева и известного историка. Когда среди персонажей появляется академик Темрюкович, о котором сообщается, что он издал полное собрание сочинений Соловьева, у читателя появляется ожидание, что ученый муж сыграет некую роль в главном для современного Соловьева деле. И действительно, именно Темрюкович подсказывает аспиранту, где искать сообщение об одном из самых значимых — как потом становится понятно — эпизодов биографии генерала, о личной встрече с врагом и решении сохранить ему жизнь. Кроме того, об академике рассказывается, что он — обладатель того самого «потустороннего взгляда», который отличает двух главных героев. Таким образом, «совпадения», внимание к которым привлекается в метаописательном фрагменте, становятся своеобразными «метками», выделяющими ценностно близких автору персонажей.

      Итак, энигматическая интрига в рассматриваемом романе обладает сложной структурой, принцип соотношения ее сегментов можно было бы определить как «рамочный»: некто, разгадывающий тайну, сам становится тайной для другого разгадывающего. Основная интрига является настолько значимой для реализации авторского замысла, что подчиняет себе другие типы интриг — лиминальную по своей природе интригу становления и циклическую любовную. Иногда разгадку тайны «подсказывает» чудо, понимаемое автором как результат нравственного усилия героя, однако в целом природа энигматики, организующей роман, такова, что ее окончательная разгадка невозможна, ведь главная тайна, о которой пишет Водолазкин, — тайна человеческой личности в ее соотнесенности с масштабными онтологическими «загадками», такими, прежде всего, как время и смерть.

 

ЛИТЕРАТУРА

 

Водолазкин Е. Г.

2014 – Соловьев и Ларионов: роман. // Водолазкин Е.Г. Совсем другое время: роман, повесть, рассказы. М., 2014.

Тюпа В. И.

2013    – Нарративная интрига «Доктора Живаго» // Новый филологический вестник. 2013. № 2 (25).



© О. А. Гримова, 2015.